Сообщить-то мы сообщили, да уж поздно было. Судили его скоро. Комендант, видишь, какую хитрость придумал: заставил Володю биографию свою писать, а сам и читать не стал, только руку сличил, видит, одной рукой писано, и говорит: «Ты есть Попов». Расписки у него были, которые Володя за продукты колхозникам выдавал, с подписью и печатью. Тут и весь суд ему: повесить!
Повели Володю на виселицу. На краю деревни, за амбарами стояла. Как подошел он к виселице, огляделся и просит руки развязать, чтобы перед смертью богу помолиться. И вот только веревку развязали, он солдату головой в живот как ударит — и под обрыв кувырком. В Обшу бросился. Стреляли по нему, в плечо ранили. Вечер уж был, туман, кусты кругом… Обшу переплыл, в Иванченки забежал, там переодели да скорее в лес. А на другой день за моим Ванёкой пришли, арестовали и в Оленино повезли. Где-то письмо от Попова есть, поищите, после войны внуку моему писал, об отце его рассказано…
В пачке писем нашли давнее письмо Владимира Ивановича, адресованное мальчику Ване, сыну партизана:
— Следом за сыночками арестовали и меня. Полицай один явился, из местных. Приставил наган к лицу, пытает:
— Где твой сын?
А я ему:
— Твоя мать знает, где тебя, собаку, косит?
Он мне в зубы кулаком.
— Вот тебе за собаку. Говори, где сын?
— Чего привязался? Сказано — не знаю!
Хвать меня за руку и — к стене. Поднимает пистолет:
— Говори!
— Не знаю.
Бах! Бах! Щепки от стены мне в лицо. Убьет, думаю, гад этакий. Кричу:
— Что же ты, сволочь, делаешь? Ведь русский же!
Оскалил зубы, позеленел, трясется.
— Весь род ваш искореню. Марш на улицу! Сейчас я тебя пущу в расход.
И впрямь на улицу повел, под овраг. Прощаюсь с белым светом. Молю только бога, чтоб силы дал помереть как подобает. О ту пору покойника несли по деревне. Народу много шло. Глядят на меня: «Куда тебя, Дмитриевна, никак на расстрел?» Видят, не шутит мой мучитель. Тогда кто-то как крикнет: «Партизаны!» По большаку в самом деле на конях ехали, кто такие, не знаю. Ну, полицая этого такой страх взял, подхватился и деру, только и видели его. А я кустами-кустами да в лес. Лес — он, батюшка, всех нас спасал…
На дворе пропели третьи петухи, за окном начинало рассветать.
— А взрывчатка что же, так и лежала в подполе?
— Так и лежала. Наши пришли, разминировали. Мне-то сын не сказал, как взорвать, а то б я сама. А того офицера все равно убрали, не мытьем, так катаньем. Ира Куренкова важный пакет выкрала. В пакете приказано было поспешить со своими солдатами на выручку. А он и прочитать не успел — стащила Ира. Сами немцы его и расстреляли…
Всего, детки, уж и не вспомню. Много чего было. Муж после войны в тетрадку записывал, говорил, пригодится, мол, детям. А я так думаю, что ни детям, ни внукам ничего такого ни видеть, ни слышать не надо, пускай живут счастливо. Потерялась где-то тетрадка…
