– Я буду говорить прямо, хотя сначала не могла решиться на это. Мне стыдно за себя, Эллен, мне так стыдно, что иногда хочется убежать на край земли, чтобы никто меня больше не увидел.
– Но почему, дорогая моя? – спросила Эллен. – Какое ужасное преступление вы совершили, что так раскаиваетесь?
– Не преступление, а глупость – говорят, что это еще хуже. Непростительную глупость. Вы знаете, о чем я: о словах, которые я произнесла в тот вечер, когда ваш брат был при смерти. Вы, должно быть, слышали их.
– Да, я их слышала, и теперь, когда Генри больше не грозит смерть, они радуют меня больше, чем любые слова, которые я когда-либо от вас слышала. Я бы очень хотела, чтобы между вами с Генри возникло нечто серьезное – и я уверена, что так и будет, особенно зная о ваших истинных чувствах.
– Вас они радуют – меня же мучает каждое воспоминание о них! – отвечала Эмма, заламывая свои белоснежные тонкие руки. – О! Как я могла быть столь бесстыдной, чтобы заявить во всеуслышание о моей любви к человеку, который никогда не сказал мне ни одного нежного слова, который, вероятно, смотрит на меня с полным безразличием или даже с неприязнью! И хуже всего то, что я даже не могу извиниться и взять их обратно, не могу назвать их чепухой, произнесенной в момент страшного волнения – не могу, ибо это правда, ужасная правда, вырвавшаяся из моего сердца; правда, которую я не могла удержать. Я люблю его, я любила его с того дня, как впервые увидела, почти два года назад, я всегда буду любить его – и потому я опозорена!
– Эмма, я действительно не понимаю, что в этом ужасного. Девушка влюбилась в мужчину – вы не первая, с кем такое произошло.
– Нет-нет, в самой любви нет ничего постыдного. До тех пор пока я держала ее в секрете, она была чудом, светом, который освещает всю мою жизнь. Но я раскрыла тайну, я выставила любовь на всеобщее обозрение, я опозорила ее – и себя. То, что я сама тогда едва не умерла от горя и ожидания самого худшего – не в счет, это не оправдание. Говорю вам: я опозорена.
Для девушки со столь возвышенной душой и безупречным умом эти слова были естественны – но Эллен понимала Эмму не больше, чем если бы та вдруг заговорила на иврите. В глубине души она не колеблясь обозвала Эмму высокопарной маленькой идиоткой… но как ответить ей потактичнее – не знала и потому ограничилась тем, что глубокомысленно кивнула и изобразила на лице сочувствие. Эмма не обратила на это особого внимания и продолжала:
– Что меня более всего мучает… вам я могу сказать, вы женщина, и вы поймете меня… больше всего я боюсь мысли, что эти бесстыдные слова могли каким-то образом дойти до ушей вашего брата. Их слышали трое – вы, леди Грейвз и мой отец. Конечно, я знаю, ни вы, ни ваша мать не предадите меня, ибо, повторяю, вы – женщины и понимаете мои чувства, но отец – о, я не могу быть в нем уверена! Я знаю, чего он хочет, и если он решит, что это поможет ему… нет, я не могу ему доверять, хоть он и обещал молчать. Впрочем, возможно, лучше было бы и впрямь все рассказать вашему брату – верный способ покончить со всем этим, ибо такой человек, узнав правду, будет презирать меня до конца дней.
– Дорогая моя девочка! – решительно перебила ее Эллен, чувствуя, что ситуация требует особого мужества. – Успокойтесь! Разумеется, никто не собирается передавать Генри ваши, как вы говорите, неосторожные слова, хотя лично я считаю их самым прекрасным признанием, сделанным при трогательных обстоятельствах, – тут Эллен остановилась и сделала вид, что задумалась. – Есть только одна опасность…
– Что? Какая опасность? – спросила Эмма.
– Я о той девушке – Джоанне Как-Её-Там, – из-за которой все случилось и которая ухаживает сейчас за Генри вопреки моему недовольству. Я случайно обнаружила, что в тот вечер, когда доктор Чайлдс пришел в гостиную, она подслушивала у дверей – прямо перед тем, как вы упали в обморок. Невозможно сказать, как давно она там находилась, что именно слышала и как она собирается этим распорядиться.
– Джоанна Хейст! Та красивая девушка! Конечно, она все слышала и расскажет ему! Ах, я испугалась ее в тот момент, когда увидела, и теперь начинаю понимать – почему… хотя это, наверняка, лишь начало тех бед, которые она навлечет на меня. Я в этом уверена, я это чувствую всем сердцем!
– Я думаю, вы напрасно тревожитесь, Эмма. Возможно, эта девица попробует повторить все услышанное; возможно, она также попытается заигрывать с Генри, если он будет так глуп, чтобы позволить ей это. Такие люди всегда пользуются любыми возможностями – в надежде на будущую компенсацию. Но Генри – человек осторожный, он никогда не брал на себя подобных обязательств, и я не вижу, с чего бы ему сделать это сейчас… хотя девицу эту лучше было бы отослать от него подальше в любом случае. Да и при самом неблагоприятном исходе ничего страшного не случится – так, временная неразбериха, такое случается каждый день и не означает ничего особенного…
