– Это было лучшее, что я мог сделать, сэр. Голодная собака и кости рада, как говорится. Вот, мистер Левинджер, ежели бы вы могли мне в этом деле помочь, я б вам был благодарен до конца моих дней. В Брэдмуте говорят, вы один хоть что-то знаете о происхождении Джоанны, да и отвечаете за нее в какой-то мере – потому я и взял на себя смелость поговорить с вами. С теткой-то я обещал не разговаривать.
– Говорят, значит… Воистину, у жителей Брэдмута языки длинные, а уши большие. Ну что ж, раз вы собираетесь на Джоанне жениться, я могу поделиться с вами кое-чем. Я действительно знал отца Джоанны, хотя и не вправе упоминать его имя. Он был джентльменом и умер много лет назад, однако поручил мне заботиться о девочке по мере моих сил. Не в качестве официального опекуна, нет – но он оставил некоторую сумму денег, которую мне следовало употребить во благо девушке. Затрудняло это лишь одно условие: она не должна была получать благородное образование и воспитание. Хочу, чтобы вы поняли, мистер Рок: я рассказал вам достаточно, чтобы немного прояснить ситуацию, но если вы когда-нибудь проговоритесь или произнесете хоть слово из этого рассказа, то можете не рассчитывать на мою помощь. Вы видите, я совершенно откровенен с вами. Никаких клятв и обещаний я не требую – обращаюсь лишь к вашему благоразумию, это в ваших же интересах.
– Я понимаю, сэр, да только беда-то в том, что вы, желали вы того, или нет, все-таки сделали из нее леди, и теперь она смотрит на меня свысока – а может, это у нее в крови.
– Можно предположить наличие и других причин ее отказа, мистер Рок! – сухо отозвался мистер Левинджер. – Однако в любом случае я одобряю ваши намерения, при условии, что вы поступите с Джоанной честно. Я знаю, что вы достаточно состоятельны, и вижу, что вы искренне привязаны к ней.
– Я сделаю для нее все, что смогу, сэр, и не собираюсь скупиться. Но хоть вы и были так любезны, чтоб пожелать мне удачи в этом деле, я не понимаю, как это могло бы помочь мне…
– Возможно, через несколько дней вы это поймете. Теперь же я дам вам несколько советов: прежде всего не заботьтесь об этом шестимесячном сроке. Через неделю вы снова поговорите с Джоанной. Вы же знаете, чем она сейчас занята?
– Я слышал, она помогает ухаживать за капитаном Грейвзом, сэр.
– Точно так, она ухаживает за капитаном. Теперь постарайтесь понять меня правильно: я вовсе не хочу злословить, но… считаете ли вы такое занятие подходящим для красивой молодой девицы, на которой вы собираетесь жениться? Капитан Грейвз – прекрасный человек и джентльмен, но в подобных обстоятельствах люди неизбежно сближаются. Десятого июня Джоанна сказала вам, что сердце ее не занято никаким мужчиной. Возможно, если вы станете ждать до десятого декабря, она уже не сможет этого повторить.
Сладкий яд подсказок мистера Левинджера к этому времени проник уже достаточно глубоко в душу Сэмюэла Рока; знай мистер Левинджер характер своего собеседника лучше, он бы понял, что распалять его куда опаснее, и это может перекрыть все преимущества, которые он надеялся от этого получить. И действительно, минутой позже он пожалел, что сказал так много, ибо, взглянув на Рока, понял, как сильно тот взбешен. Желтоватое лицо его покраснело, губы дрожали от ярости, и он в беспамятстве теребил свою жидкую бороду.
– Будь он проклят! – вскричал Рок, вскакивая со стула. – Если он вздумал охмурить ее, то я с ним расправлюсь и не посмотрю, что он хороший человек! Если хочет сохранить свою шкуру в целости, пусть оставит мою бедную овечку в покое!
В одно мгновение мистер Левинджер понял, что разжег ревность слишком яростную и жестокую – и слишком поздно сделал попытку погасить это пламя.
– Сядьте, сэр! – сказал он тихо, но тоном человека, который когда-то командовал людьми. – Сядьте – и не смейте вести себя подобным образом впредь.
Сэмюэл повиновался, и мистер Левинджер продолжал.
– Сейчас вы извинитесь за эти слова и выбросите подобные мысли из головы. В противном случае я забуду все, что говорил – и вы никогда не перемолвитесь с Джоанной Хейст даже словом.
Приступ ярости Рока уже миновал – а быть может, он испугался угрозы Левинджера, поскольку лицо его стало гораздо бледнее обычного, и лишь трясущиеся губы были единственным свидетельством миновавшей бури.
– Простите меня, сэр! – заискивающе взмолился он. – Господь видит – я прошу прощения, и даже более того – я вовсе не имел в виду того, что сказал… Ревность заставила меня говорить так, ревность, горькая, словно могильная земля, и когда я услышал, что она увлечена этим капитаном – моя Джоанна! – что она любит другого, да еще джентльмена, который может отнестись к ней так же, как к ее матери отнесся какой-то злодей – все зло мира закипело в моем сердце и заговорило моими устами!
