Планета Земля изменилась. Атмосфера непригодна для дыхания. Людей осталось не много. Они живут в тяжёлых условиях, и с ностальгией вспоминают прежние эпохи: эпические цивилизации Джидана, Притака и Лимпы, а так же далёкий золотой век, который был до всех катастроф и войн. На краю последней ойкумены, среди красных скал и фратовых полей, стоит высокотехнологичный посёлок Шарту. Его жители привыкли защищать себя и свой дом с оружием в руках: с севера на них наступает корпорация Джиликон Сомос; а с юга им угрожают отряды монструозных киборгов. Однажды в Шарту приезжает учёный-изгой — Ивара Румпа. С ним знакомятся и начинают дружить два мальчика-подростка — Хинта Фойта и Тави Руварта. Он рассказывает им о своей непростой судьбе и открывает перед ними таинственный мир своих исследований. Он верит, что есть способ улучшить участь всех людей и спасти остатки человечества от медленного увядания. Но прав ли он, или все его надежды — лишь бесплодная фантазия непризнанного гения, измученного невзгодами и утратами?
И тут повстречалась улитка
С красными муравьями.
Они, суетясь и толкаясь,
Тащили полуживого
Муравья, у которого сильно
Переломаны усики были.
Воскликнула наша улитка:
— Мурашеньки, остановитесь!
За что наказать хотите
Вашего бедного братца?
Расскажите мне, что он сделал?
Я вас рассужу справедливо.
Ты сам расскажи, не бойся…
Тогда муравей полумертвый
Сказал тихонько и грустно:
— Я, знаете, видел звезды.
Их было четверо. Они шли по каменистой тропе, прилепившейся к скалам у южного подножия Экватора. Впереди, бок о бок, шагали Тави и его друг Хинта. Чуть позади них, удерживая короткую дистанцию, следовали робоослик Иджи и восседающий на нем младший брат Хинты, Ашайта.
Экватор — огромная рукотворная стена из слоев буро-зеленой меди и серого искусственного камня — тянулся на запад и на восток, чтобы в невообразимой дали сплошным поясом сомкнуться вокруг тела планеты. Скалистая складка у его подножия состояла из застывшей лавы и огромных растрескавшихся камней; тропа то извивалась между ржаво-красных валунов, то кралась по мостам и карнизам из черно-серой лавовой пемзы над раскинувшимися внизу полями фрата и треупсов. Фрат образовывал над землей толстую подушку зеленой губки. Треупсы жили во влажном пространстве под слоем фрата, прорастая сквозь него двухметровыми кислотно-желтыми побегами. Их треугольные шляпки золотились на солнце. Яркие поля, поделенные на ровные квадраты, уходили вдаль и терялись из виду в мареве прозрачного тендра-гратопсового тумана. Между квадратами, по идеальным линиям дорог, курсировали синие механические гусеницы аграрных дронов. По небу текли и смешивались кисельные линии бледно-зеленого, голубого и розового цвета. Диск солнца полыхал в зените, оранжево-белый, в мерцающей короне желтого зарева.
— Я не понимаю. Не понимаю эту слабость, эту глупость, эту трусость. Не понимаю людей с опущенными руками и закрытыми глазами. Почему взрослые не хотят ничего любить? Почему они отворачиваются от того, что им было близко, не защищают то, что помогало им улыбаться, повторяют одну и ту же ложь каждый день?
Тави — двенадцатилетний, стройный, тонкокостный, со светло-карими глазами, в серебристо-голубом полускафандре с красивыми вставками и плоскими кислородными баллонами за спиной, походившими на сложенные крылья какого-то стремительного насекомого — большую часть своего шлема снял, оставив лишь дыхательную маску, из-под которой проступали рассыпавшиеся в стороны от носа веснушки. Его светло-русые волосы свободно развевались на юго-восточном ветру.
— Раньше мама читала мне вслух, а теперь она вообще перестала читать. Раньше она ходила со мной в ламрайм, а теперь вообще перестала туда ходить. Как будто ей для этого нужно было оправдание в виде меня! Как будто чудесные истории не интересны сами по себе. Теперь у нас с ней нет ничего общего… Она каждый день смотрит на меня, и ее глаза говорят: «Ну когда уже, Тави, ты вырастешь из своих сказок?» И я убегаю от нее, потому что не могу вынести этого предательства!
Его голос уходил в микрофон кислородной маски, смешивался с легким треском помех и, звонкий, надломленный, через динамики врывался в уши Хинты. Тот был старше на год — и все же чуточку ниже ростом. Его полускафандр, более простой и дешевый, отсвечивал на солнце ровным темно-бронзовым блеском. Свой шлем он снять не мог, но опустил защитный экран. Как и у Тави, нижнюю половину его лица закрывала дыхательная маска. Его глаза были пронзительно-синими и уже начинали слезиться от контакта с атмосферой.
— Неужели она не понимает, что сама себя унижает? Неужели только мое детство заставляло ее пить это волшебное вино? Как можно выбирать занудный быт, когда рядом открыты двери в страну Джилайси Аргниры? И разве можно требовать от других, чтобы они сделали тот же выбор? Ну и что, что Джилайси больше выдумка, чем правда о реальном человеке? Он делает меня, тебя — выше, больше. И не только он — все герои старых и новых историй. Я знаю это. Но она…
Хинта посмотрел на него.
— А ты не пробовал сказать все это ей? У тебя хорошая мать. Умная, ответственная, не сломленная. Не такая, как мои родители.
