«Семь человек поднимают огромный о-дайко, вносят его на помост, сколоченный под открытым небом, и укрепляют на массивной опоре. По японской легенде, боги и богини пребывают внутри о-дайко, и барабанщики должны «сразиться с барабанами», чтобы те вышли наружу.
Двое мужчин выскакивают на помост и занимают места по обе стороны о-дайко. Они начинают бить в барабан. Вскоре звук заполняет окружающее пространство, мощь его все-сокрушительна. Барабанный бой проникает в голову, распирает грудь, сдавливает диафрагму, теснит желудок, вибрирует в позвоночнике.
Барабанщики ускоряют темп. Они обливаются потом, их лица искажены от напряжения… Внезапно наступает тишина. Боги и богини вышли из о-дайко…»
Наутро у группы «Кодо» обычный день: подъем до восхода солнца, бег на двадцать — тридцать километров, легкий завтрак — и «сражение с барабанами».
И на берегу моря, и под крышей дома, которая ходит ходуном, словно при землетрясении, раздаются голоса тайко — гулкие, звонкие, глухие, грозные, вкрадчивые.
Как рождение и смерть, как праздник и горе, как труд от зари до зари, как сама жизнь.
Биение крови в жилах…
Удары далекого грома, что тревожат склоны Кимпоку — горы, вздымающейся над островом Садо…
Началом моих разысканий послужила попавшаяся на глаза заметка в очень старой подшивке «Вокруг света» — за 1868 год. Она называлась «Выделка бумаги в Японии». Текст придется привести почти целиком.
«Для выделки бумаги в Японии употребляют бумажный дафны (мину мата), небольшое дерево, которое не растет в Японии дико, но разводится. Другой полукустарник, называемый гампи, также служит для выделки бумаги. Он растет дико, но его разводят подобным же образом, как мату. Гампи доставляет более тонкую бумагу, нежели мицу, а последний лучший сорт, нежели камикасока, третье бумажное растение, употребляемое преимущественно для выделки сортов, от которых требуется крепость.
При выделке бумаги из прутьев делают пучки, которые уравнивают вверху и внизу и обвивают соломой. Прежде нежели прутья высохнут, их подвергают действию горячих водяных паров… снимают с них всю кору. Ее сильно высушивают на солнце… Для приготовления бумаги кору кладут в воду и стирают с нее кожицу. Затем ее вымачивают в течение нескольких часов в текучей воде и, наконец, разбивают на куски, которые растирают в ступке. Полученная мука составляет основную массу бумаги. К ней прибавляют клей, отделяющийся из мешка, в котором увязаны корни просвирняка, амарила или гидрангии. Весьма тонкие полуветки бамбука, тесно сложенные, наподобие циновки, составляют сито и форму для бумаги. Движением взад и вперед все волокна располагают по одному направлению, вследствие чего бумага приобретает весьма значительную поперечную плотность. Обработанная таким образом бумажная масса кладется на гладкую пластинку и высушивается».
Даже непосвященному ясно, что бумага, полученная таким способом, весьма прочна: крепость придают древесные волокна, ориентированные в одном направлении. Но зачем так уж нацеливаться на прочность? Разве не в том практичная прелесть бумаги, что лист можно сложить, если не надобно написанное — смять, в случае необходимости — снова расправить и, наконец, при полной потере интереса — разорвать и выбросить вон?
Какое-то время эти вопросы оставались без ответа, пока я не натолкнулся на текст, осветивший применение бумаги совсем с неожиданной стороны. В эссе «Похвала тени» замечательного японского прозаика Дзюнъитиро Танидзаки есть такое место:
