Андорра вознаградила Волошина за тяжесть подъема. Крохотная страна оказалась удивительной — не похожей на все виденное раньше. Президент Жозеф Кальда — в заплатанных бархатных штанах и не слишком чистой куртке играющий в трактире (резиденции!) в карты с доктором — обладателем единственного в республике крахмального воротничка… Жена президента — трактирщица, величественно возвышающаяся за стойкой… Борьба партий прогрессистов, ратующих за проведение дорог, и консерваторов, этому «ненужному» новшеству препятствующих… Секретарь республики, сочетающий государственные обязанности с огородничеством… Страна фермеров и контрабандистов…
Невыносимо сложно писать о Волошине-страннике, не взывая к его Слову, не требуя от него участия в очерке, соавторства. Кто лучше, чем он, может рассказать, например, о Майорке, — он, первый русский путешественник, побывавший там? Путешественник с сердцем поэта и поэт с пятью чувствами путешественника, «из которых больше всего зрение».
…И потому что зрение поэта — это строки его, мы решили приоткрыть перед читателем занавес забвения. Следующие картинки — из неопубликованной статьи Волошина «По глухим местам Испании. Вальдемоза».
О Пальме — столице Балеарских островов:
«Ослепительно белый город, под ослепительно жгучим солнцем, на берегу ослепительно синего моря. Ослепительно белый… Это не совсем точно передает впечатление. Это скорее цвет только что вымытых простынь, сушащихся на солнце. Что-то не вполне сухое, немного полинялое… чуть заметные следы синьки — вероятно, отсветы от моря».
Об архитектуре:
«На берегу моря собор. Он стоит на известной высоте, но и сам он громаден. Он давит город… Это странная готика, южная. А готика юга не выносит. На юге она расцветает вширь и умирает в орнаментах».
Об испанских танцах:
«Начинается «болеро».
Перебор струн идет все быстрее и быстрее, сухой треск кастаньет становится все ярче, все солнечнее…
Откуда-то в толпе появляется еще несколько кастаньет, и кажется, что это треск нескольких сотен цикад, который повис среди застывшего полуденного зноя…
…Кастаньеты в исступлении рассыпаются на тысячи игл, на тысячи жгучих, отточенных солнечных лучей, веками копившихся в сухом стволе оливы, из груди которой их вырезали…
…Все то, что Италия поет — Испания танцует. Она танцует всегда, она танцует везде.
Она танцует обрядные танцы на похоронах у гроба покойника; она танцует в Севильском соборе на Святой неделе свой священный танец перед алтарем в церкви как часть богослужения; она танцует на баррикадах и перед смертной казнью; она танцует перед началом боя быков; она танцует днем, танцует в полуденный зной, танцует благоуханной ночью, когда звезды отражаются в застывшей морской волне, а воздух «лавром и лимоном пахнет».
Эти танцы — счастливейшая находка Волошина, вожделенный предмет его поисков: древнее народное искусство, пришедшее — минуя «паутину»! — и в наш век по тысячелетним «ступеням жизни и духа».
Кто же был он — поэт, художник, критик, переводчик, краевед, созерцатель-философ, эрудит, энциклопедический знаток европейской культуры? Человек, стремившийся «прорасти сознанием до недр природы»… Неутомимая точка в мире дорог, вобравшая в себя «земной простор, изрезанный стезями»… Писатель, столь празднично-остро чувствовавший историю и природу, умевший «так блестяще открыть свой багаж впечатлений, с отчетливо в нем упакованными мелочами»…
…Он жил в Париже, и любил этот город, и внезапно покидал его надолго, совершая необыкновенные путешествия. Как прекрасно сказал Андрей Белый: «Индия плюс Балеары, деленные на два, равнялись… кварталу Латинскому в нем».
Он неожиданно и неуловимо покидал Россию, но неизменно возвращался центростремительно к своему Коктебелю — «возвращался, чтоб взять и усвоить. Все перечувствовать, все пережить…».
Учился — за границей — всему: «художественной форме — у Франции, чувству красок — у Парижа, логике — у готических соборов, средневековой латыни — у Гастона Париса[3], строю мысли — у Флобера, стиху — у Готье и Эредиа…»
Самому себе он учился — у Коктебеля…
Своему таланту — у собственных ног и глаз…
И вот ответ: это был пешеход, ходок, путешественник, Странник — все в одном. И еще — путник, из тех, о которых Волошин сам и написал:
…Навещая Дом поэта в Коктебеле, нельзя, никак нельзя отделаться от одного мучительного ощущения. Ощущения-наваждения. Сильнее всего оно в летнем кабинете или в двусветной мастерской. Особенно в мастерской, где каждая вещь — Макс и где сама комната — тоже Макс. Неспокойно оборачиваешься и ищешь взглядом дверь: сейчас, через мгновение распахнется она, и явится «бородою, как облаком, ширясь, Волошин». Улыбающийся, большой, плотский, запыленный — в «хитоне» своем ли, или в бархатном, не идущем к широкому телу «грандовском» костюмчике. Остановится, весело бухнет посохом в пол…
