Надя тихонько свистнула, и Николай всплеснул руками, побежал на сцену и стал помогать ей подняться наверх. Дырка оказалась такая узенькая, что Надя даже не могла понять, как она ухитрилась просочиться внутрь. Когда Николай помог ей выбраться, Надя уже мало напоминала красавицу в серебристом платье, отплясывавшую на столе среди водки и хинкала. Она вся была в паутине и оружейном масле, ногти ее были обломаны, руки – исцарапаны, и из глаз ее все время текли слезы.
Надя оставила свои громадные серебристые туфли под сценой, потому что ходить в них было совершенно невозможно, и в босую ее пяточку сразу впилась заноза.
Наконец Николай вытащил ее из-под сцены, отряхнул и потащил прочь, и как только они вышли из-за кулис, они увидели, что в зале они не одни.
У лесенки, ведущей со сцены, возле рояля с белыми и черными клавишами стоял смуглый полный мужчина в кожаной куртке и черной шапочке, тот самый, которому Надя дала коленкой по яйцам. В одной руке у него был пистолет, в другой – ключи от машины. Надя вспомнила про длинные зеленые ящики под сценой и поняла, что ей совсем конец. Никто не выпустит ее из этой гостиницы. Эти люди сначала изнасилуют ее, все вместе, а потом убьют.
Кавказец бросил Николаю ключи и свою куртку, указал стволом на дверь и приказал:
– Катитесь отсюда, быстро.
– Куда? – вскрикнул Николай.
– В УВД. Там переночуете.
Надя рыдала. Николай трясся, пока надевал на нее куртку.
– Я этого так не оставлю, – заявил Николай, – я буду жаловаться. Я буду жаловаться начальнику милиции.
– Я начальник милиции, – сказал Шапи, – хотите быть живыми, оба, валите отсюда.
Было почти пять утра, когда Джамалудин и Аргунов вышли к машинам. Джамалудин слегка протрезвел. Скулу его украшала изрядная ссадина. Он подрался с Шапи, когда узнал, что девчонка уехала. Конечно, если бы Джамалудин был трезв, он бы вряд ли заработал эту ссадину, но Джамалудин был пьян, и, когда Шапи заломил ему руку, Джамалудин хлобыстнулся об угол стола.
Небо на западе было по-прежнему черным, но снежный край восточной вершины белел в темноте жемчужным предутренним светом. Посадочную полосу уже выключили, и авиабаза потонула во мгле, очерченной кое-где бьющими с вышек прожекторами.
И тут, где две вышки сливались в одно большое пятно возле ворот, засверкали желтые вспышки выстрелов, а через шесть секунд до гуляк донесся стрекот автоматов. И тут же в совершенно другом конце базы, у основания летной полосы, беззвучно вспыхнул клуб огня.
Мужчины бросились к машинам. В эту секунду никто из них не знал еще, что все происходящее внизу переломит жизнь города на две неравные половины, До Роддома и После, – более того, этого не знали сами террористы.
Сводный отряд, напавший на авиабазу Бештой-10, насчитывал восемьдесят человек. Тридцать из них входили в группировку Вахи Арсаева, более известную как джамаат «Ихван ас-Сафа», то есть «Братья чистоты». Арсаев считался хорошим знатоком Корана и был этническим чеченцем, но, по сути дела, его джамаат представлял собой осколки отряда Гелаева, и весь его ислам был исключительно военно-полевого мазхаба.
Несмотря на то что Арсаев был уроженцем Аварии, его люди вместе с другим командиром, которого звали Ваха Хункаров, приехали на трех «Уралах» из Чечни.
Такие колонны все время ездили в Бештой-10. Федералы везли колоннами награбленное, а из Бештоя-10 все это добро вывозили по воздуху в Москву. Террористы рассчитывали, что часовые у ворот примут «Уралы» за одну из таких колонн и не станут связываться, потому что сопровождающие колонн редко имели документы и очень сердились, если часовые лезли внутрь.
Ведь сопровождающие были матерые волки, люди, которым ничего не стоило расстрелять человека или разобрать его по частям, а часовые в Бештое-10 были салаги, которые делали все, чтобы откосить от войны. Еще пару лет назад бывали случаи, когда одни солдаты в Бештое-10 продавали чеченцам других солдат, чтобы найти деньги и заплатить старшему за непосылку в Чечню.
Проникнув на территорию, группа Хункарова должна была открыть ураганный огонь и создать у русских впечатление, что террористы пытаются захватить базу. Одной из задач группы было добраться до ангаров Б-1 и Б-2. Там стояли шесть «сушек», и, как точно знали боевики, из-под пилонов этих «сушек» никто и никогда не снимал бомбы.
Для того, чтобы взорвать ФАБ-100, не нужно было никакой дополнительной взрывчатки. Достаточно было лишь выдернуть две чеки из взрывателя – и у диверсанта было ровно шестьдесят секунд, чтобы отбежать на безопасное расстояние.
