Земля волшебника полностью

– Как ты думаешь, что это?

– Может, дневник.

– Там могут быть интимные признания или типа того.

– Так давай выясним.

Плам кивнула, но книгу открывать не спешила. Ей казалось, что она стоит на распутье без указателей. Книга лежала у нее на коленях – тяжелая, неподъемная. Что там может быть такого, из-за чего стоило бы убивать? Плам предполагала, что с Пашкаром тоже расправился Лайонел. Не пришлось бы пожалеть, открыв ее. Книги все такие: улица с односторонним движением. Прочитав их, уже не рассчитаешь.

Квентин рядом прямо ерзал от нетерпения. Вечно ему не терпится. Плам, опустошенной физически и духовно, вдруг в самом деле захотелось почитать что-нибудь. Все лучше, чем таращиться на голые стены. Пусть книга сделает то, для чего и нужны все книги: уведет ее из этого мира и позволит хоть ненадолго стать кем-то другим.

– Ладно. Пьем до дна.

– Твое здоровье.

Да, хорошо бы выпить что-нибудь кроме поганого здешнего кофейку.

Прадедушка Руперт, как она сразу же поняла, страдал литературными амбициями: первая страница задумывалась как титульная. Писал он авторучкой, почерком прилежного ученика – синие чернила с тех пор сильно выцвели. Страницы, предназначенные для столбиков цифр, он заполнял словами. Плам стало от души его жаль: писать роман или мемуары Руперта подвигнул не иначе как кризис среднего возраста. Захотелось оставить какой-то след в жизни, доказать миру, что он не такой, как все. (Если так, зачем запирать свою рукопись в саквояже?)

С решительностью человека, начинающего с чистого листа, Руперт вычеркнул два первоначальных названия: ДРУЗЬЯ ФИЛЛОРИ и О КОРОЛЯХ И ЧАСАХ. Под ними стоял окончательный заголовок:

Руперт Четуин

ДВЕРЬ НА СТРАНИЦЕ,

или

Моя жизнь в двух мирах

– Неплохо, – заметил Квентин.

– Да, наконец-то определился.

– С третьего раза, как и положено.

Следующая страница начиналась так: «Мы все думали, что с Мартином когда-нибудь случится беда, и она в самом деле случилась – только не совсем такая, как мы ожидали».

Руперта, как видно, удовлетворила только первая фраза: весь остальной лист был оторван, остался только сиротливый клочок с началом. Далее кто-то, предположительно автор, вырвал целиком еще пять страниц.

У Плам отпало желание читать дальше. Она как-то упустила из виду, что ее прадед, а также его брат и сестры были реальными людьми и каждый из них прожил свою реальную жизнь. У них были реальные надежды, мечты и секреты, и все это приняло не такой оборот, как им бы хотелось. У них свои истории, у Плам своя, и неизвестно еще, как для нее-то все обернется.

После фальстарта Руперт стал писать бегло, с минимальными знаками препинания и редкими исправлениями – кажется, даже не перечитывал за собой.

«В первый раз это случилось на вечере тети Мод. Она тогда часто устраивала приемы, что, по мнению некоторых, не совсем сочеталось с жертвами, которые мы все, как верноподданные, должны были приносить в трудные военные годы.

Предполагаю, что тетя жила с размахом. Дети, как известно, далеко не все понимают – это в полной мере относилось и к нам, зато мы все видели.

Мы видели, как приглашенные музыканты настраивают свои инструменты, канифолят смычки, сливают слюну из клапанов в пустые бокалы. Видели, как леди страдают от тесных туфель, а джентльмены от тесных воротничков. Видели, как слуги, входя в салон, стирают с лиц всякое выражение. Таскали канапе с подносов и мелочь из карманов пальто.

От разговоров о войне нам делалось скучно, от флирта еще скучнее, но другие темы там не затрагивались. Если тетины вечера и были блестящими, как принято говорить, мы их не воспринимали как таковые. Нам уделяли внимание разве что молодые люди, сменявшиеся на каждом приеме, да и те это делали с единственной целью угодить тете Мод.