Мы не догадывались, что это малоудачное посещение станет первым из многих. Я только теперь понимаю, какими сердитыми детьми мы были тогда. Мы злились на отсутствующих родителей, на тетю Мод с ее дурной репутацией и многочисленными поклонниками, на войну, на Бога, на то, что мы не такие, как нормальные дети. Но взрослые не признают за детьми права на гнев, а сами дети не знают, как это называется, и гнев ищет себе выхода другими путями.
Именно он подзуживал нас соревноваться в нарушении всевозможных приличий. Победительницей стала Фиона, с почти чувственным удовольствием проболтавшаяся соседу о Филлори.
Это было нарушением не только земного, но и филлорийского этикета. Она проявила неуважение не к мистеру Пловеру, а к Эмберу и Амберу, взявшим с нас клятву молчать. Никто из нас до сих пор не произносил слова «Филлори» при ком-то из взрослых. Мы даже не были уверены, что сможем это произнести. Верили, что потусторонняя магия овнов запечатывает наши уста.
Выходит, не запечатывала. За столом воцарилось молчание. Фиона дрожала от победного восторга и ужаса перед совершенным грехом. Мы ждали, что ее вот-вот поразит громом.
– Филлори? – повторил мистер Пловер со своим чикагским акцентом. Похоже, он радовался, что у него появилась тема для разговора с нами. – Это что же такое?
– Мы иногда ходим туда через дверку в часах, – небрежно пояснил Мартин. – Это не на Земле.
Все преграды рухнули, и мы наперебой затараторили каждый о своих приключениях.
Смешно, право. Пловер слушал очень внимательно и даже делал заметки. Получив доступ к сокровищнице детского воображения, он, вероятно, вообразил себя новоявленным Чарльзом Кингсли или Чарльзом Доджсоном[19]. Сам он, сухарь-счетовод, воображением не обладал вовсе, и наше служило ему чем-то вроде протеза. Начиная каждый раз со светской беседы, он рано или поздно тянулся к блокноту, который всегда имел под рукой, закидывал ногу на ногу и спрашивал со своим особым выговором, не американским и не английским:
– Ну, а что там в Филлори новенького?
Мы были только рады рассказывать об этом кому-то, даже такому скучному типу, как Пловер. Филлори переставало быть игрой и становилось реальностью. У нас появилась аудитория.
