На самом деле я собак уважаю. А тебя — особенно. Ты мне симпатичен. Ты молчишь. Не перебиваешь. Слушаешь. Мало гадишь. Много ешьт-Сам ты черненький, а на груди белое пятнышко. О чем говорит это белое пятнышко? О многом!
У нас у всех есть белые пятна, куда не ступала нога человека.
Ну что ж ты дрожишь, Горюшка? Что ты трусишься?
Не надо. Им только покажи слабину, сразу набросятся. Ничего. И у нас будут клыки.
Как всегда после студии, стоим у метро. Посасываем пиво. У Кости Данелюка настроение вроде этого неба — мрачное.
Он спрашивает:
— Бухал вчера?
— С чего ты взял?
— Глаза красные.
— Не спал я.
— Пишешь?
— Пишу, — говорю, — записки бездельника.
— Это что — название такое?
— Вроде того.
— Интересно.
Молчим. Даня лезет в карман, затем, спохватившись, заявляет:
— А я курить бросил.
— Поздравляю. Я закуриваю.
— Знаешь, — говорю, — лет пять назад встречался с одной пару месяцев. На Новый год она пригласила меня к себе. С родителями познакомить. Батя ее — полковник — спрашивает меня: «Вы, молодой человек, чем занимаетесь?»
«Да так, — говорю, — стихи пишу». «Понятно, — говорит он, — еще один бездельник». Подходит какой-то бомж. За пустой бутылкой. Просим подождать.
— А я собаку завел.
— Серьезно?
— Назвал Горе.
Даня недовольно качает головой:
— Ну и клички у вас. Аж жить не хочется.
— Полное имя Егор.
— Другое дело. А то смотри: как корабль назовете, так он вам и поплывет.
— Так то корабль. Вон подлодка, слышал? «Курск», а того… Даня отдает свою бутылку бомжу. Смотрит в небо.
— Ты чего, — спрашиваю, — угрюмый такой?
— Это все работа…
Дует ветер. Качает кроны тополей. Собирается дождь. Это по ту сторону окна. А по эту мы сидим за столом. Пьем. Беседуем. Закуриваем. Курим. Нас много для такой маленькой кухоньки. Нас слишком много. Я, Данелюк и прочие. Именно так.
Сигаретный дым стоит так плотно, что самому уже можно не закуривать. Сиди себе и вдыхай.
Данелюк пьян. Его полное лицо раскраснелось. В уголках глаз собрались тоненькие морщинки, как будто он улыбается. Но он не улыбается. И я не улыбаюсь. Иногда ради приличия покажу свой фирменный оскал и снова в кого-нибудь «втыкаю». В Даню. Мне на него смотреть интересно. И слушать. О чем он там?
— Ну пошел я за ней. Она такая высокая на каблуках. Ну, ноги, конечно. Штаны… белые, просвечиваются. Трусы такие — сабля в жопе. Бедрами виляет так, что становится тесно. Смотрю, она ищет мороженое. Ну, точно! А я хочу подойти к ней и предложить пива.
— Почему?
— Потому что я сам хочу пиво.
— Но ведь она хочет мороженое.
— Правильно. Но я хочу быть самим собой и хочу пиво.
— Ну и купил бы себе пиво, а ей предложил бы мороженого.
— Не понимают, — разочарованно произносит Даня.
— Чего мы не понимаем?
— Я к одной подошел в метро и спрашиваю: «Хотите, я почитаю вам свои стихи?..»
— Ну и?!
— Не понимают, — повторяет он.
— Я тебя понимаю, — говорю.
— Серьезно?
— Чтоб я сдох! Давай выпьем. Мы выпиваем. И они выпивают.
Приходит Арестович. Или он давно уже был? Ему наливают рюмочку.
— Мне нельзя, — отказывается он, — я за рулем.
— Ничего, — успокаивает его Данелюк, — пей, я поведу. И мы выпиваем.
Утро должно быть серым, туманным, с дождем и молнией. Тогда оно будет соответствовать состоянию моего здоровья.
Знаю, всем плохо. Даже Арестовичу. Но утром мне всегда хуже всех.
Воды…
Я слышу звон колокольчика! По ком звонит колокольчик? Вот в чем вопрос.
— Леня! К телефону!
— Слышу! — я переступаю через несколько трупов. — Кто там?
— Жена.
Нашла, значит. Надо же. Нашла, геолог! В коридоре никого нет. Трубка ждет меня на полу, рядом с телефоном. — Я слушаю.
— Егор умер. — Что?
— Егор умер ночью.
— От чего?
— Я не знаю. Ночью поднялась его кормить, а он мертв.
— Может, ты его придавила?
— Ну что ты мелешь! Я все утро проплакала.
— Ладно, не расстраивайся.
— Когда ты будешь?
— Буду. Пока.
Я кладу трубку. Плетусь на кухню. Там незнакомая девушка моет посуду.
— У нас курить нету? — интересуюсь.
— Не курю.
Она чихает, прикрыв лицо мокрыми руками, и добавляет:
— Правда.
— Скажите, мадам, существо не больше моей ладони может испытывать тоску?
— Существо не больше ладони? — она пожимает плечами. — Крыса, что ли?
— Сама ты…
Я выхожу в прихожую. Поднимаю трубку и набираю единственный номер телефона, который я знаю на память. — Да?
— Это я.
— Привет, — совсем сухо.
— У меня несчастье.
— Какое? — теперь в ее голосе слышны неподдельные нотки тревоги. — Что случилось?
— Горе умер.
— Кто умер?
— Щенок. Молчание.
— Только что узнал, — говорю.
— Ты специально? — спрашивает она.
— Что?
— Большая трагедия?!.
Отчего она так меня раздражает? И если уж так сильно раздражает, чего я все время ей звоню? Я знаю ответ на этот вопрос.
Когда-то давно, раз или два, мне с ней было легко и просто. Набирая номер ее телефона или приезжая к ней, я который раз надеюсь, что снова будет легко и просто…
— Ксю, я сейчас приеду.
— Как хочешь… И я еду.
Итак, передо мной стоит простая задача. До восьми часов вечера раздобыть сто долларов.
Сама задача действительно проста. В ней все предельно ясно. Сложность заключается в ее решении.
