В роли мужа и отца она меня не видела. Не представляла. И надо отдать должное Марининой интуиции — она ее не подвела. Я плохой муж. Неважный отец.
Помню, за мгновение до первой нашей близости она отстранилась и попыталась меня остановить:
— Мне кажется, мы совершаем глупость… То есть мне кажется, что мы спешим…
— Так… «Постель расстелена, а ты растеряна»…
— Ведь у тебя жена, ребенок.
— Я не забыл, — сообщил я ей.
Уже спустя неделю Котя предложила расстаться. Я согласился. Она не до конца еще порвала с Анатольевичем, я был женат, и моя супружеская жизнь меня вполне устраивала. Но…
Расстаться — казалось разумным.
Седьмой год уже расстаемся — никак расстаться не можем.
Режиссер Александр Засеев (фамилия изменена до неузнаваемости) — страшный матерщинник, причем сквернословие для него естественно и органично, как дыхание.
Даже задачи своим актерам — и заслуженным и всяким — он ставит исключительно матом. К примеру, актеру нужно забежать в кадр, увидеть погибшего товарища и в ужасе побежать дальше. Такова задача. Задеев озвучивает ее актеру следующим образом:
— Короче так, х…ришь со всех ног, подлетаешь, б…дь! Яйца в мыле, этот п…р гнойный лежит, ты глянул на него — е…ть! — усрался и со всех ног попи…чил дальше!
Самое интересное, что все актеры — и заслуженные и всякие — прекрасно Засеева понимают.
Однако далеко не всем нравится, когда его чудовищный лексикон направлен непосредственно на него.
— Где эта толстожопая б…дь? — кричит Засеев. — А, Бысанка, ты здесь? Хорошо, приступим.
Ни тени смущения.
Никакие заслуги актеров не меняют его к ним отношения.
— А где, мать-перемать, Сдубка? Где этот народный-перенародный? Где этот забронзовелый конь?
Засеев специализируется на украинском историческом кино. Популярностью такие фильмы не пользуются, но кто-то же должен их снимать. Бюджет выделяется маленький, да и его умудряются обокрасть. О каком качестве может идти речь? Костюмы старые, рваные, вонючие… И переходят от одного актера к другому прямо на площадке, в зависимости от того, кому сейчас быть в кадре. Лошадей катастрофически не хватает, а те, что есть, из-за пенсионного возраста не способны передвигаться ни галопом, ни аллюром. В атаку они плетутся из последних сил, зато падают и сдыхают натурально.
В массовке всего человек пятьдесят, поэтому чему удивляться, когда кучка казаков идет на приступ крепости, которую защищает та же кучка поляков или турок. Не стоит удивляться и тому, что один казак как две капли воды похож на янычара из соседнего эпизода: скорее всего это один и тот же человек.
Вообще все фильмы Засеева, во всяком случае последние, снимаются в каком-то непроходимом пьяном угаре. В таком же угаре они и монтируются. Неподготовленный зритель потом недоумевает, почему герой, погибший в прошлом эпизоде, вновь как ни в чем не бывало лихо бросается в рукопашный бой. Засеева все эти мелкие неприятности не трогают и нисколько не смущают.
Он бодр. Он энергичен.
Когда все готово к съемочному процессу, Засеев сильным командирским голосом отдает приказания:
— Все по местам! Ну что! Поработаем на неньку-Украину, она, б…дь, ни в чем не виновата! Мотор?
— Есть!
— Хлопушка, мля!
— Кадр такой-то, дубль такой-то!
— Ощерились! Н-начали!
Неудачные дубли Засеев прерывает отборным матом, от которого шарахаются лошади и седеют дети. Но и когда Засеев всем доволен, его словарный запас не меняется.
— Молодцы! — орет в восторге он. — Молодцы, в рот вас так-разтак!
Даже в святом месте, мужском монастыре, где договорились о съемках, Засеев, лишь только вошел, поинтересовался во весь голос:
— Так, ну и где эти монахи? Где эти дрочилы-отшельники?
Бедные монахи, крестясь и бормоча молитвы, бросились прочь от антихриста.
В монастыре снимали пять часов. Засеевский мат почти не умолкал.
— Стыдитесь! — воззвал к нему пришедший настоятель.
— Прости, отец, у меня актеры-суки тормозят.
Он сказал это не оправдываясь, а скорее жалуясь.
— Вы в монастыре! — напомнил настоятель.
— Не бзди, отец, все оставим как было.
— Хотя бы потише, — умолял тот.
— Не вопрос.
Следует добавить, что Засеев не оригинален в этом смысле. Я рассказал о нем лишь потому, что его нецензурная речь льется словно песня. Заслушаться можно. Атак, каждый третий режиссер позволяет себе непечатные слова в работе с людьми. Тот же Ващенко.
Актеры обожают пародировать его монологи:
— Хер-рня! Полная, безоговорочная и беспрецедентная хер-рня! Что! Звезду поймали? Возомнили о себе, оскароносцы! Где, бл…дь, чистота и глубина чувств и побуждений? Значит так, господа, мягко говоря, артисты! Вы поймите, вы играете не для своих гламурных друзей-интеллектуалов, а для провинциального быдла. Так будьте ж быдлом! Мать вашу так!..
