Шаркающей походкой к нам подходит бомж, в рваном спортивном костюме, с сильным устойчивым запахом свободного от условностей человека.
— Бутылочку не дадите? — сипит он.
— Обождите, — просит Седой, — мы не допили. На дне бутылки плещется грамм пятьдесят.
— Да отдай ему, — говорю. — Мы сейчас вторую возьмем. Седой протягивает бутылку бомжу. Тот, не отходя, осушает ее и, хмыкнув, шаркает от нас дальше.
— Ты уверен, что не сорвешься?
— Уверен, — успокаиваю я его, хотя на самом деле я уже сорвался.
Не запоя моего боится Женя. Ему все равно, у него своих проблем хватает. Просто он отлично меня знает, изучил.
Мне нельзя пить больше двух рюмок. Потому что после третьей я не собираюсь останавливаться, а после седьмой-восьмой из меня начинает вылазить мое прошлое настоящее. Я начинаю язвить, задираться и тому подобное. Никаких сдерживающих факторов. Все рушится. Больше нет ничего — ни здравого смысла, ни идеалов, ни авторитетов, ничего…
На гастролях в Волгограде, например, я пристал к приехавшим на соревнование боксерам: «А хотите, ребятки, я — простой худенький паренек — сделаю вас всех по-одному. Каждого!» Тьфу, гадость. Слава Богу, эти ребята решили не связываться с явно неадекватным человеком. А то б наваляли так, что я потом всю жизнь бы без грима Квазимодо играл.
Так во всяком случае было раньше.
Самое интересное, что я не люблю пить. И как собака не переношу пьяных людей. Совершенно. Даже слабовыпивших. (Если, конечно, сам не под градусом). А пьяная женщина вообще сразу умирает для меня и как женщина, и как личность.
Минимум раз в год я ухожу в запой. Так получается. Запой у меня длится дней десять.
По злой иронии судьбы три последних раза выпадали на спектакль «Ревизор». Прямо рок какой-то. Чертовщина. Ухмылка Гоголя.
Когда мой Хлестаков опять вышел на сцену здорово «нахлеставшись», у Дуче лопнуло терпение, и, дождавшись моего выхода из штопора, он пригласил меня на ковер.
Я пришел угрюмый, тихий, с мятым лицом и потухшим взором.
На душе было скверно. В голове туман, во всем теле дрожь. Ко всему прочему одолевало раздражение. Я был зол. На себя, на весь мир…
Начал Дуче издалека.
— Леня, ты знаешь, я искренне считаю тебя очень талантливым. Даже больше, я думаю, ты гений.
— Гений, — согласился я, — среди г… и удобрений.
— У тебя не должно быть ко мне претензий. Я даю тебе полную свободу. Тебе позволено многое, на что не может рассчитывать в студии никто. Я десятки раз закрывал глаза на твои срывы, но есть предел и моему терпению.
— Само собой.
— Пойми, я должен принять меры. На меня давят. — Гм…Кто?
— Да в том-то и дело, что почти все… Ведь… — Дуче замялся, притворно смутился, — тебя не любят.
Я не нашелся, что сказать. Я лишь откашлялся и уперся взглядом в его переносицу.
— Надеюсь, ты догадываешься, что у тебя нет друзей?
— Это вы мне рассказываете?
— Тебя боятся, тебе завидуют, тобой восхищаются, но ни один, ни один человек не любит.
— Ну и что?
— Тебя никто не любит, — повторил Нельенов (это было похоже на гипноз), — но самое страшное, что ты сам никого не любишь.
— Нет, — буркнул я, — это не самое страшное.
Самое страшное, когда тебе об этом неоднократно напоминают.
— Многие, очень многие выражают недовольство тем, сколько у тебя привилегий.
— Я их заслужил.
— Я, конечно, понимаю, что они просто тебе завидуют.
— И это я тоже заслужил.
— Вот видишь, даже сейчас ты… высокомерен, хотя я пытаюсь поговорить с тобой по-человечески.
— Я это ценю, — безинтонационно заметил я. Анатольевич обиженно поджал губы. Глаза его, точно в поисках ответа, или скорее очередного вопроса, забегали. Затем, понизив голос, он сказал:
— Карманцева — Елизавета Юрьевна — даже задумывается над тем, чтобы выгнать тебя из театра.
Я догадывался о том, что это пустая угроза. Хотя времена меняются. Кто знает.
— Ей уже дадены такие полномочия?
— Ты можешь остаться, если прилюдно, при всех, извинишься и дашь обещание больше не пить.
— Я не стану этого делать.
— Ты собираешься продолжать пить?
— Нет. Но давать кому-либо обещания я не стану. А уж извиняться тем паче.
— Ты что же, не чувствуешь за собой вину?
— Чувствую.
— Елизавета Юрьевна настроена решительно. Ты должен пойти на компромисс. Иначе она пойдет на принцип.
Елизавета Юрьевна- наш спонсор. Точнее, меценат. Второй год она пытается раскрутить наш театр и вывести на недосягаемую высоту. Она купила помещение в центре города. Благодаря ей у нас появились: офис, сайт, афиши, реклама на радио и телевидении. Билеты на спектакли продаются в театральных кассах города. Актерам и вспомогательному составу платят неплохие деньги. «Черный карат» официально зарегистрирован как творческое объединение. Она спонсировала книгу «Любовь. Мегаполис. Одиночество», в которую вошло два десятка моих рассказов. Она искренне любит театр вообще и наш коллектив в частности.
Так что же мне сложно, что ли, прогнуться перед таким человеком?
— У меня есть предложение!
— Компромиссное?
