На привал устроились у обломков сторожевой башни. Был полдень, и к вечеру они рассчитывали спуститься на равнину, но сперва следовало отдохнуть и подкрепиться. Развели костер, Торопча взялся кашеварить, а Нехлад и Незабудка рассказывали о пережитом.
— И жить, ставить поселки и дайрэи, и пасти бессчетные табуны! — с улыбкой ответил Яромир.
— Но чем ты докажешь, что Зло ушло из этой земли? — спросил Буевит.
Радиша вздрогнул, Тинар недоуменно поднял брови, а Торопча хмыкнул, подбрасывая ветки в костер.
— Неужели и моего слова тебе недостаточно, дядя? — укорила Милорада.
Нехлад же нахмурился:
— Доказывать? А зачем, боярин? Кому надо, сам все увидит.
Буевит отвел глаза. Незабудка печально вздохнула, и Нехлад, успокаивающе тронув ее за плечо, сказал:
— Вот что, боярин, пока твой брат нездоров, за Стабучь ты отвечаешь, а я, как вернусь, тоже в стороне от дел не останусь. Так послушай меня как правитель правителя. Хочу, чтобы отныне не было вражды между нами. Что скажешь на это?
— Дело доброе, — нехотя произнес Буевит.
— Надеюсь, ты правда так думаешь. Должен понимать, что мы не враги, и Сурочь Стабучи не умалит. Надеюсь, поймешь и то, почему я никому, никогда не отдам Незабудку. — Буевит дернул бровью, но смолчал. — И Крепи не отдам.
С губ Буевита уже готов был сорваться резкий ответ, но Милорада опередила его:
— Дядя, не надо спорить и выгадывать. Я люблю Яромира и только за него замуж пойду. Ему вручаю судьбу свою, его судьбу в руки беру… — произнесла она извечные слова славирских невест.
— Ну будет! — махнул рукой Буевит. — Разве так дела делаются? Сперва надо домой вернуться, мировую выпить на пиру, честь по чести, а там уж видно будет. Что до Крепи — неизвестно, есть ли она еще у нас.
— Видно будет, — согласился Нехлад.
Спорить не хотелось, а поддержка Незабудки была важнее возможных препон.
— Я вот только не понял, боярин, куда ушли-то все эти души? — спросил Торопча, явно желая вернуть в разговор в мирное русло.
— Скорее всего, мы никогда не узнаем, — ответил Нехлад. — Да и не касается нас это. Нам бы думать о том, что будет ждать нас за порогом, который наш бог откроет для нас…
— Наверное, — кивнул стрелок и вдруг обратил внимание: — Постой, а где твой меч?
Нехлад пожал плечами:
— Не знаю. Он исчез, как только навь закрылась.
— Как же ты теперь без него?
— Время покажет, — улыбнулся Яромир. — Но меч все равно мне больше не нужен. Враг побежден, а сам я… сам я не маг.
Буевит отвернулся — наверное, для того, чтобы никто не заметил, с каким удовольствием он выслушал это известие.
Яромира же отсутствие связи с навью взволновало куда меньше, чем он сам ожидал. У него была Незабудка, у него была родина, его ждали труды… Быть может, он еще не раз пожалеет об утрате, но много позже.
Он встал и оглянулся на долину. В роскошной зелени место, где деревья Вельдара сокрушили орду чудовищ, уже смотрелось проплешиной шириной в целый город. Желтела трава, лысели кроны. Клок мертвой земли — все, что осталось от Хрустального.
И пусть остается — напоминанием о том, что все на свете приходит и уходит. Нехлад не слишком хорошо понял, что имели в виду бог и демон, говоря о человечестве в целом. Одно дело, если народ — как человек, но все народы… Их и никто не видел, все сразу.
Вот человек: почка, листок зеленый, потом желтый… Ветка — род его, племя. Поколение за поколением живут и уходят в землю-матушку. Бывает, и отломится какая ветка, так в ином месте новая вымахает. А ствол — понятное дело, народ, язык. Стало быть, лес — человечество.
Похоже, подумалось Нехладу. Народы разнятся — как в лесу деревья. Вон дуб, вон рябина, и мало того: два дуба сходны, а все равно их не перепутаешь, каждый по-своему растет. Так и в одном народе племена, бывает, разнятся. Взять хоть славиров из Нарога и из земель исконных: чужой глаз и ошибиться может, двумя разными народами посчитать. Про лихов и говорить нечего, их рыбаков, коневодов и охотников с первого взгляда никто за родичей не принимает, покуда они сами не объяснят. Ливейцы вообще до междоусобицы дошли — что ж, и в лесу так бывает, сосна, что покрепче, вокруг себя поросль губит.
Но коли так, выходит, смертен и лес, как отдельное дерево, как ветка, как лист? Разве может лес умереть? И потом, если есть один лес, а рядом другой и вообще в целом мире их не счесть, что же, и человечество может быть одно, другое, третье?
Этого Яромир не мог себе представить. Тут был предел, за которым отказывалось работать воображение, и вместо четких мыслей мельтешили в голове какие-то бредовые образы. То сказочная война деревьев представлялась ему, то какой-то вселенский пожар, убивающий леса один за другим…
Он тряхнул головой. Наверное, собственное дерево — самое большее, о чем может думать лист. Чтобы представить себе действительно
Торопча стал разливать похлебку. Размышлявший о своем Тинар, подставив миску, задумчиво сказал:
— Значит, это уже не Ашет. Надо новое имя земле придумать.
