Хотя в целом это были неплохие дни. Высшие силы хранили его и всю команду от тяжелых травм и болезней, хотя неприятности, конечно, случались.
Один раз ему пришлось снова обратиться за помощью к садисту-повару, когда занозил ладонь об поддон из нестроганых досок. Несколько дней Саша пытался сам извлечь занозу иголкой, но сделал только хуже. Началось воспаление, кожа вокруг вроде бы небольшого острого кусочка деревяшки сделалась красной и горячей, любое движение кистью руки причиняло боль. Старшие товарищи, видя мучения парня, погнали его лечиться, припугнув возможными последствиями.
– Ещё немного, и только ампутация поможет – привёл последний аргумент Скаро. Повар дал Саше какую-то тряпку.
– И чем это поможет?
«Закуси», – жестом показал швед. А когда Младший сжал эту штуку зубами, ножом вскрыл ему нарыв, залил спиртом и вытолкал в коридор ещё не до конца пришедшего в себя пациента, чтобы не орал тут, как резаный и не травмировал музыкальный слух старого кока, любившего играть на губной гармошке, которую он всегда носил в кармане.
*****
Следующей их стоянкой должен был стать город Оденсе в Дании, где капитан собирался закупить ещё какое-то оборудование. Опытные члены команды говорили, что этот космополитичный город – один из самых отвязных, по сравнению с которым Свиноустье – просто монастырь, и предвкушали приключения.
Но в последний момент капитан отложил визит в этот порт, и моряки вздыхали, что не удастся побывать в цитадели порока.
У капитана был свой резон. Нет, он не боялся новых дебошей на берегу и проноса алкоголя на борт, просто хотел, чтобы команда не слишком расслаблялась, чтобы жизнь мёдом не казалась. А без тех деталей какое-то время ещё можно потянуть.
В Дании и Голландии были города, чуть ли не полностью находящиеся ниже уровня моря, которое сдерживали старые дамбы, регулярно подновляемые.
Вдоль берегов континента располагались обширные затопленные территории с множеством бывших поселений, в которых можно было бы неплохо поживиться. Но товарищи просветили Младшего, что тут действует суровый закон – заниматься поиском могут только местные, купившие лицензию. Даже подводные руины в этих «Низовых Землях» были недоступны для пришлых.
– Жадюги эти европейцы», – ворчал Василий.
Очень хотелось хотя бы немного тут понырять, но капитан специально всех предупредил, что нарушителей ждёт нехилый штраф, и не от местных властей, а от него лично. Находки назывались «лут» – прижилось универсальное английское слово. Скаро рассказал, что в прошлые рейсы они бывали в местах, где лут собирать можно всем желающим, и это оказалось важной статьей дохода, более крупной даже, чем прибыль от рыбы.
Но чем дальше, тем меньше по берегам оставалось халявы.
Ночью отошёл в мир иной один из кочегаров. Просто не проснулся.
Младший припомнил, что Старый Ивар был исландец, тощий, высокий и седой. Явно с огромным жизненным опытом, но совсем не болтливый. Если говорил, то только по делу и все его слушали.
Он бы мог уже и не работать, а пить чай с плюшками, сидя в кресле-качалке у камина, курить трубку и читать старые книги. Если бы он захотел, то мог бы спокойно читать даже древние саги, ведь исландский язык за тысячу лет не изменился ни на йоту. Но Ивар вовсе не читал никаких книг, ни древних, ни современных. Зато он знал всё о топках и печах. А ещё никогда не вмешивался в дрязги и ни о ком не сказал худого слова.
Утром его уже хоронили в море, привязав к ногам тяжёлый колосник. Прямо как в старой песне. Только священника у них не было, краткое пастырское слово сказал сам капитан.
«Он был правильным человеком, поэтому там, куда он попадёт, не будет жарко. Аминь».
В свой последний день Ивар ни на что не жаловался и был такой же, как всегда. Скорее всего – сердце или инсульт, а не что-то заразное. Печально, но и это было обычной частью судовой жизни (и не только судовой).
Как узнал Младший, старик, фамилию которого никто не знал, ходил на этом корабле с самой даты его «второго рождения», то есть капитального ремонта с установкой паровых машин на судно, имевшее раньше другую двигательную систему.
На поминках, где капитан разрешил всем немного выпить, говорили мало. Скаро переводил для Младшего некоторые скупые факты биографии этого деда с северо-западного края известной Ойкумены, ребёнком заставшего Старый Мир.
Его история побудила Младшего задуматься о людях, живших в море и живших морем.
Только ли в заработке дело? Или человек привыкает к этому ритму, к этим традициям и среде… и твёрдая земля после этого уже не кажется такой желанной и родной?
Вот взять хотя бы боцмана. Все знают, что у Бориса остались внуки и ещё какие-то родственники. Он их любит, иногда рассказывает про них, показывает фотокарточки, говорит, что его там, на берегу, ждут. Но почему тогда, чёрт возьми, он десять месяцев из двенадцати проводит тут, в холодных волнах Балтики? Неужели ему не хочется пожить в окружении родных стен и родных людей?
