— Видишь березу? Какова она? Кривая? Да, лопатку для плуга ты из нее еще смастеришь, но выпрямить — никогда! Так же и с твоей лошадью. В округах Эргли и Вестиене, где большие горы, каждая десятая лошадь с норовом. В таких случаях там поступают так: сделают из веревки петлю, накинут на шею норовистому коню, а другой конец подвяжут к передней подводе, и упрямец тащит свой воз, если не хочет задохнуться. Но чтобы хоть одну норовистую лошадь вылечили даже таким способом — этого я не слыхал. — Он минуту подумал и опять почесал подбородок. — Про цыган ты сам знаешь. Они разводят костер, нагревают сырой березовый прут и суют упрямцу под хвост, — такую пытку даже околевшая скотина не выдержит, куда уже норовистой. Но ведь и это средство не исправляет. — И, стараясь как-нибудь утешить совсем пригорюнившегося Осиса, спросил: — Не хочешь ли еще стаканчик?
Чем мог помочь такой стаканчик? Осис увидел две больших лужи от своих лаптей.
— Наследил я в вашей комнате, — сказал он огорченно.
— Ничего, — махнул рукой господин Пауль. — У тебя обувь такая, к которой все пристает. Мале придет с тряпкой и подотрет.
Он приказал той же Мале проводить гостя до ворот. Мале была из старинного рода стекольщиков, работавших на Стекольном заводе, но почему-то пожелала служить у господ. Она вышла с засученными рукавами, — голые руки до локтей перепачканы мукой, — сердитая, что из-за такого медведя должна прервать важную работу на кухне. Собак отогнала, по притворилась, что не замечает, когда этот латышский мужик, прощаясь, потянул вниз свою зимнюю заячью шапку, не ответила на приветствие. Стуча деревянными башмаками и подметая подолом ситцевой юбки снег, поспешила обратно в кухню, где на плите или в духовке что-то могло пригореть.
Осис волок в поводу свое несчастье, время от времени сердито дергая за спиной узду. Но негодяю Лешему по дороге домой как будто подменили ноги. Если хозяин шел по середине дороги, по вытоптанной лошадьми канавке, то конь быстро шагал за ним, наступая на пятки. Если Осис переходил на тропинку, вытоптанную возницами с краю дороги, то и Леший без понуканий перебирался туда же. Закоренелый негодяй, больше ничего!
Сигара Осиса давно потухла, но он вынул ее изо рта, только миновав Стекольный завод, когда из окон усадьбы Шарловы уже не могли увидеть. Во рту жгло, словно опалили, — хотел бросить эту чертову штуку в снег, но, подумав, оставил: пожалуй, перетерев, можно выкурить в трубке. Какую-нибудь нестоящую господин Пауль не дал бы. Осис слыхал, что такая сигара стоит чуть ли не десять копеек.
Со страшной ненавистью посмотрел на коня и процедил сквозь зубы:
— Этакая сволочь! Накалить бы тебе прут.
Злыми глазами покосился на него гнедой из-под гривы.
В лесном углу Силагайлей Анна обрела временный покой. Старый хозяин и хозяйка не интересовались тем, что происходит на половине испольщика. Усатый Иоргис пустомеля, но в общем добродушный, зла никому не желал. Батрак и батрачка, из юнкурцев, к судьбе крестницы Калвициене были равнодушны, а пожилые постояльцы зимой на двор и носа не высовывали.
Маленький Андр посещал училище, девятилетняя Марта работала у хозяев и домой являлась только ночевать. Сам Калвиц возил бревна из леса к домику Швейххеймера, где с Юрьева дня должен стать арендатором. Это был уживчивый человек, только над своей Дартой всегда подтрунивал. Да она и заслуживала этого: слишком уж спокойная, медлительная, неповоротливая, не очень чистоплотная, хотя и не такая дура, как в шутку отзывался о ней Калвиц. Вечно с нею случались всякие несчастья: каша пригорала, поленья из плиты вываливались на пол, ведро воды оставалось забытым у колодца. Почти каждое утро ходила с болтающимися оборками лаптей, завязывать догадывалась только тогда, когда сама или кто-нибудь другой наступал на концы и она чуть не падала.
Рассеянность и неряшливость Дарты были даже на руку Анне — часто возникала надобность помочь по хозяйству в доме, что-нибудь прибрать или закончить начатую работу. Крестная никогда ничего не приказывала и не запрещала, на крестницу не косилась, была равнодушной, но от этого равнодушия Анне иногда было больнее, чем от сердитых глаз и брани матери.
Вернувшийся из леса Калвиц, пока разувался, щепал лучину для очага, свивал веревки и ужинал, много говорил, рассказывая о разных случаях на работе, о последних новостях в волости. Но Анна стала чрезмерно подозрительной и пугливой, и в его торопливых рассказах порой ей слышались намеки, относящиеся к ней самой — она ни на минуту не могла забыть, где находится и что ее ждет. Калвиц болтал, развлекая ее, чтобы не чувствовала себя здесь обузой и не думала о своей предстоящей участи. Но разве она не понимала, что и этому доброму человеку было из-за нее неловко, — по утрам старался уехать в лес как можно раньше. Анна притворялась спящей, будто не слыхала, как он потихоньку обувался, потом осторожно открывал и закрывал двери, чтобы не разбудить ее.