— Ах, как жаль, мой Сипол не знал, что Осис и это пустит в продажу! Рубанок он уже давно ищет. А я в этих вещах не разбираюсь.
Осиене вырвала у нее из рук рубанок и бросила обратно.
— Подожди, Либочка, не уйдет от тебя! Видишь, Осис глаз с него не спускает. Когда стругал рамы для окон, сделал к нему новую рукоятку.
Осис действительно смотрел на свой рубанок. Все утро, пока выносили на двор вещи, он просидел у дома на скамеечке, похожий на обросший мхом пень. Но когда начали таскать его инструменты, он поднял голову, на заросшем лице, из глубоких впадин, сверкнули загоревшиеся глаза.
Оценщик уже стоял на опрокинутом селедочном бочонке. Неподалеку на траве улегся Янкин «конь». Первыми были намечены к продаже стенные часы Осиса — в новом жилье в Ритерах их все равно на стенку не повесишь, каморка до того низенькая, что гирям некуда спускаться. Подняв в воздухе часы со свернутыми цепями, Турс качнул рукояткой молотка маятник, тихонько постучал той же рукояткой по циферблату и прищелкнул языком — и впрямь, часы сразу стали как бы новее и ценнее. Калвициене кивнула головой сестре: оценщик-де не так уж плох!
Но к торгам не успели еще приступить, как в толпе покупателей поднялся шум. Среди вещей Бите увидел длинную приставную лестницу и завопил, будто его ограбили:
— Что? И лестницу тоже?.. Лестница принадлежит дому. По закону ее нельзя отделять от дома! Что я буду делать, если загорится крыша?
И он нагнулся, чтобы поднять и оттащить лестницу. Но из этого ничего не вышло. Угощая помощника писаря, Калвиц сам выпил стакан и теперь распоряжался продажей имущества свояка. Он схватил Бите за шиворот, потряс и оттолкнул так, что тот едва устоял на ногах.
— Лапы прочь, трутень! Ты, что ли, дерево из леса привез? Ты стругал и дырки сверлил? В плите разводи огонь, а не на крыше, тоже мне землевладелец!
За это время Битиене успела обежать весь двор. Имущество Осиса она знала так же хорошо, как свое, давно уже с дочерью обдумала, что следует перекупить. Она мчалась впереди, Бауманиете следом за нею; осмотрели со всех сторон бочку для квашения капусты — не течет ли, не проржавели ли заклепки на обручах, облюбовали гладко обструганную стиральную доску с двумя кленовыми вальками для белья, с удобными рукоятками, вырезанными Осисом. Усмехаясь, посматривали покупатели на этих новоявленных собственниц. Услыхав шум, мать и дочь с криком кинулись в гущу толпы.
— Кричи, кричи во все горло! — задыхаясь, подстрекала Битиене мужа. — Ведь они хотели тебя задушить!
Бите спохватился. Неужто и в самом деле его хотели задушить? Бородка вздрогнула, рот широко раскрылся, но кричать все же не кричал: немного опоздал с этим. Все вокруг все еще надрывались от хохота, так что никакой крик и не услышали бы. Друзей у него здесь не было, это он знал хорошо. Пока Битиене оглядывалась, тот разбойник и душитель был уже далеко и рукой делал знаки оценщику начинать торги.
За это время Турс успел завести часы, поковырялся в них, что-то подергал, прижал где надо, и часы начали бить, хотя и неохотно, со стоном, но все же достаточно звонко. Покупателей это развлекало больше, чем визгливые крики Битиене. Оценщик начал расхваливать. Не часы, а чудо! Когда заведешь — идут, кончится завод — сами остановятся, прямо как хорошо выезженная лошадь. Вот так их можно потрясти, и вот этак повернуть — им все нипочем, нутро живучее — как у зверя!
Турс говорил немного и не так быстро, как Пурагайль, но каждое слово было к месту, маленский говор был грубоват для ушей дивайцев, но хлесток. Покупатели сразу почувствовали, что не зря пришли, на скуку здесь жаловаться не придется.
У оценщика — своя сноровка, он предлагал вещи не по порядку, а как попало — вперемешку. За часами вдруг последовали лошадиные кормушки. Этот языкастый ловкач сумел объяснить, почему он так поступает и что общего между такими, казалось бы, различными предметами. Из его пояснений выходило, что зубчатая борона Осиса в самом тесном родстве с льночесалкой Осиене, — и покупатель бороны едва удержался, чтобы не купить совсем ненужную ему чесалку. Главное искусство оценщика заключается в том, чтобы определить, какая вещь вызывает больший спрос, и тогда можно до последнего предела медлить с заключительным ударом молотка, хотя бы в десятый раз принимаясь считать до трех, убеждая не опаздывать, чтобы потом не каяться. Оценщик не должен дорожить ни временем, ни собственным горлом — ведь каждый выторгованный пятак ценен для разорившегося владельца. Турс сбросил шапку, затем и пиджак, его низкий широкий лоб покрылся испариной; солнце пригревало порядочно, но этот пот — больше от усердия, с каким он исполнял свои обязанности.