Земля жаждет чуда полностью

Он подошел, задыхаясь, к желтой полосе песка и стал перед мальчиком.

Мальчик молчал и смотрел в его старые глаза.

Мальчик. Я хочу жить.

Ксендз (тяжело вздохнув). При одном условии.

Мальчик. Каком?

Ксендз. Это последние слова, что ты произнес. Ты — немой. Ты не умеешь говорить. И тогда, возможно, останешься жив. Согласен?

Мальчик хотел было ответить, но, спохватившись, только кивнул. Ксендз печально улыбнулся и взял его за руку.

Среди дремучего леса затерялась, укрылась от всего мира деревушка, и в ней, среди убогих избушек, устремил в небо островерхий шпиль красный кирпичный костел.

На низком, темном потолке между тяжелых балок горит, коптя, керосиновая лампа. С деревянного распятия на стене смотрит Христос на ксендза с закатанными рукавами сутаны, склонившегося над большим деревянным корытом, из которого струится пар. В корыте сидит по грудь в воде мальчик. Голый. Грязный, в крови, одежда его лежит на полу у корыта. Деревянным черпаком ксендз набирает воду из деревянной бадьи и поливает голову мальчика.

Скрипит дверь. Ксендз в испуге оглядывается. В дверь просовывается старуха-экономка в ночном чепце. Ксендз машет на нее руками и запирает за ней дверь на щеколду.

Мальчик стоит в корыте, вытираясь простыней. Ксендз заботливо протирает ему глаза, уши.

В костеле — прохлада и покой. Под расписанными сводами мягко плывут звуки органа, навевая тихую печаль, уводя от земных забот и горестей.

Идет воскресное богослужение. Старый ксендз, в белом облачении, с кружевной пелериной на плечах, направляется к алтарю, и за ним следуют парами двенадцать мальчиков, тоже в белом и с кружевными пелеринами вокруг тонких шей.

Двенадцать мальчиков. Одиннадцать светлоголовых и один с черными кудрями и с черными, как спелые вишни, глазами. Он новенький, и белые головки с любопытством оглядываются на него.

Мальчики (переговариваясь).

— Он — немой…

— Ни слова не может сказать, только мычит…

— Наш ксендз подобрал его… сироту… убогого…

Обитатели деревушки заполнили костел и с благоговением слушают проповедь ксендза. Эти люди ищут утешения в его словах, потому что жизнь вокруг безжалостна и многих из них она пометила своей печалью. Здесь безногие и одноногие, безрукие и слепые, обрубки человека, изувеченная плоть.

И тянутся они к старому ксендзу, как испуганные дети, и поверяют ему свои горести и тревоги.

Жители деревушки.

— Спаси, отец, нет больше сил… не дожить до светлого дня.

— Дочку угнали на каторгу, последнее дитя отняли.

— Сына повесили… такой был молоденький… убит.

— Корову отняли… чем деточек кормить? Ксендз (печально глядит на горе людское и беспомощно шепчет). На чудо уповайте… другого спасения нет.

В опустевшем после службы костеле одиноко бродит черноголовый мальчик в белой кружевной пелеринке. Все здесь ему непривычно и чуждо. И серебристые трубы органа, и обнаженная фигура Христа, прибитого гвоздями к кресту, и библейские картины на витражах в стрельчатых узких окнах.

Что-то знакомое угадывает он в каменных фигурах в нишах храма.

Старцы с еврейскими лицами. Святые. Где видал он их? Почему так знаком ему их облик?

Да ведь такие же старики стояли рядом с ним у края могилы. И так же глядели на убийц своих. Мудро и всезнающе. Теперь они глядят на него, маленького еврейского мальчика в белом облачении служки христианского храма. Глядят понимающе и сочувственно.

А в этой нише — мадонна с младенцем. Из камня лучится материнская улыбка. До жути знакомая.

Мальчик (зовет). Мама.

И будто дрогнул, потеплел камень, и мать подняла глаза от младенца к своему старшему сыну.

Глубоко-глубоко, в неизбывной печали вздохнул всеми трубами серебристый орган, и поплыла под сводами густая мелодия той колыбельной, похожей на молитву, и голос мамы сорвался с каменных губ, зашептал мальчику слова о белой козочке, что стоит под его колыбелью и скоро пойдет на ярмарку купить ему гостинцев: изюм и миндаль.

И все святые в своих нишах поддержали низкими мужскими голосами.

А орган, вздыхая, вторил им и уводил молитву под купол храма.

Старый ксендз нашел мальчика распростертым на полу костела у подножия каменной мадонны и унес его на руках.

Колышется под дуновением ветерка золотое море ржи. У края поля женщины жнут рожь. Серпами. Как в далекую старину. И одеты они, как в давние времена, в длинные холщовые юбки. На головах — чепцы. На ногах — деревянная обувь. Ни одного мужчины в поле. Одни женщины. Молодые и старые. С отрешенными в своем женском одиночестве, увядающими лицами.

За их спинами остаются на жнивье туго стянутые золотистые снопы.

Два могучих коня, распустив хвосты и гривы, играют на лугу в любовные игры, от страсти вставая на дыбы. Воздух сотрясается нетерпеливым ржанием.