Обескураженно развел руками подполковник Азаров. Этот жест мог обозначать и протест против в лоб поставленного Варейкисом вопроса: «Как вы могли подумать?», и оправдание: «Что поделаешь, раз уж так получилось».
— Я не слышу ответа, подполковник, — подчеркивая бывшее армейское звание, резко произнес командарм.
— Как я уже вам докладывал, моя военная карьера закончена. Видать, не судьба. Теперь я больной и старый человек.
— Сколько же вам лет? — спросил Варейкис.
— Да многовато, чтобы жизнь начинать сначала, — неопределенно ответил Азаров.
Заглянув в анкету Азарова, командарм уточнил:
— Тридцать восемь.
— Но язва, проклятая язва, — не сдавался подполковник.
— Пройдете медицинскую комиссию. Пока можете быть свободны, — распорядился Тухачевский. — Следующий.
Следующий подпоручик с насмешливым взглядом. На вопрос о желании служить в Красной Армии, отвечает лаконично:
— Так точно.
Какой-то капитан, ответив положительно на вопрос, стал интересоваться, какие он получит привилегии от службы в Красной Армии.
— Будете воевать за свою Родину, за свой народ. Это — самая высокая привилегия! — горячо ответил Варейкис.
— Премного благодарен, — сказал капитан, — но меня интересуют такие детали, как паек, материальное содержание, помощь семье. У меня престарелая мать, жена, ребенок. Им нужно жить, а я единственный кормилец.
— Кормилец! Не о том думаете, капитан. Враг на Волге. Разве вы забыли…
Тухачевский, более практичный, чем привыкший к словесным баталиям, горячим выступлениям на политических митингах Варейкис, не понял причины его раздражения. Командир, уходящий в армию, а это значит — на фронт, естественно, беспокоится о своей семье. Он спокойно объяснил, что, хотя Республика и находится в весьма стесненных обстоятельствах, она делает все возможное для своей армии, для семей военнослужащих.
Командарм и Варейкис молча сидели на скамейке в парке. Оба думали об одном и том же — о прошедшей мобилизации. Прервав затянувшуюся паузу, Михаил Николаевич сказал:
— Вот и мы сделали свой подарок съезду Советов. Первыми в России провели мобилизацию офицеров.
— Хорошо бы Гимов догадался сказать об этом на съезде.
— До открытия съезда два дня. Пошли ему телеграмму.
— Утром пошлю.
— Пусть Владимиру Ильичу покажет. Ведь это его задание мы выполняли.
— Завидую Михаилу Андреевичу, — признался Варейкис; Тухачевский посмотрел на Иосифа:
— Гимову завидуешь? Председателем губисполкома хочешь стать? Да у тебя и так власти достаточно.
Иосиф Михайлович поспешил объяснить, что его интересует не пост Гимова, а завидует он тому, что председатель губисполкома поехал в Москву на съезд, увидит Ленина. Тухачевский тоже встречался с Ильичем, а ему, Варейкису, такого счастья в жизни не выпадало. На многие дороги кидала его революция за последний год, но все они проходили вдали от Питера и Москвы.
Командарм не поддержал разговора, и снова наступила длительная пауза.
Мимо скамейки прошла девушка с букетиком полевых цветов в руках. Михаил Николаевич проводил ее взглядом. Это не ускользнуло от внимания Варейкиса.
— Понравилась?
— Цветы. Как я в плену тосковал по василькам и ромашкам, цветам, вобравшим аромат родной степи. Ничего я так не люблю, как музыку и цветы.
— Музыка и цветы — мечта командарма, — улыбнулся Иосиф Михайлович. — После этого еще смеют утверждать: когда говорят орудия, то молчат музы. Кстати, о музах. Может быть, проведем этот вечер у одной моей знакомой. Она приглашала заходить.
— Знаешь, откровенно говоря, не дамы у меня сейчас на уме.
— Напрасно ты так категоричен. Посидим, поболтаем, проведем вечер у интересной, интеллигентной женщины. Эляна, преподаватель музыки, прекрасно играет на рояле.
— Эляна? — таким тоном переспросил Тухачевский, что Варейкис удивленно на него посмотрел и счел нужным уточнить:
— Елена Антоновна Синкевич. Ты с ней знаком? В плену встречался с ее мужем?
Тухачевский объяснил, почему его так заинтересовало имя Эляна. Ведь Гражина как раз и приехала в Симбирск, чтобы найти тетю Эляну из Литвы, сестру погибшей на баррикадах в Москве матери. У девочки никого больше нет, кроме этой тети Эляны.
— Вот и повод, — обрадовался Варейкис, — возможно, Эляна и на самом деле родственница твоей протеже.
Но прежде чем идти к учительнице, отправились на вокзал, где стоял вагон командарма. Тухачевский отдал распоряжения работникам штаба, посмотрел, как они оформляют документы, попросил ординарца найти букет цветов, желательно роз.
— Розы, — заметил по этому поводу Варейкис, — очень хорошо. Но полезнее было бы захватить чего-нибудь съестного. В Симбирске голодно. Я не уверен, что у Эляны найдется сахар и заварка для чая. Да и я ничем не могу помочь — пайка еще не получал, и дома хоть шаром покати.
— Потрясем наши запасы, — пообещал командарм, — но поверь, что цветы, красные розы, обрадуют женщину больше, чем булка хлеба или фунт сахара.
Ординарец принес пять роз. Три пунцовых и две кремовых. Варейкис вдохнул давно забытый нежный аромат. А красноармеец буднично доложил:
— Товарищ командарм, хозяйка за цветы отказалась деньги брать, согласилась только на пайку хлеба сменять.