— Редко мне приходилось видеть отца дома. Папа часто улетал «по специальному заданию правительства». Так нам объясняла мама. Поэтому больше запомнились встречи, чем расставания. Как сейчас вижу украшенный флагами центральный военный аэродром Москвы. Играет музыка. Много военных. На летном поле группа гражданских — портреты многих из них висели в классах школ, печатались в газетах, их несли в колоннах демонстранты. Мама называет мне известные фамилии людей, пришедших встречать папу и его друзей. А я смотрю, смотрю в голубое небо. Хочу раньше всех увидеть самолет, на котором летит папа…
— Вот они, вот, — кричу я, но все уже видят появившиеся в небе краснозвездные машины.
Самолеты подрулили к центральной площадке. Первым появляется папа. Он шел, хромая, навстречу Ворошилову.
Мама всплеснула руками, сказала мне на ухо:
— Горе нам. Он опять ранен.
Только тут я заметила, что папа одет не по форме. Вместо галифе на нем длинные брюки. Одна нога забинтована.
Такой мне запомнилась встреча героев-летчиков, вернувшихся в Москву после победы над японцами.
Когда же у папы выпадали свободные (я не скажу дни) часы, то он здесь уж был полностью в нашей власти — моей и младшей сестры Лени́ны. Матери мы не давали даже подойти к отцу.
Помню, как отец, высокий и сильный, «по моему велению, по моему хотению», становился резвым конем, а я, забравшись ему на спину, изображала лихого кавалериста, размахивала самодельной саблей.
Отец всегда очень беспокоился, не находил себе места, если случалось одной из нас заболеть или куда-нибудь отлучиться без спроса. Мама даже смеялась:
— Ты дрожишь над Розочкой и Лени́ной, как наседка над цыплятами.
Вечером Ткаченко продолжил рассказ о семье героя, его детях.
Лето Смушкевичи проводили на даче, которая была построена в роще, на берегу Москва-реки. Сюда приезжали его друзья — летчики, артисты московских театров, с которыми Якова Владимировича связывала крепкая дружба. Они загорали на прибрежном песке, ловили рыбу, варили уху.
— Какая вежливая тишина! Неужели нельзя встать кому-нибудь и сказать что-нибудь? — эту фразу с детства запомнила Роза Яковлевна. Запомнила она и актрису, игравшую Комиссара из «Оптимистической трагедии», в гостях на даче. Этой фразой из вступления к пьесе она начинала разговор у костра. Как правило, оказывалось, что не только «матросский полк, прошедший свой путь до конца», имеет намерение обратиться к потомкам.
В притихшей роще звучали бессмертные строки трагедий Шекспира, представлялись герои погодинских «Аристократов» и лавреневские матросы из «Разлома».
Смушкевич любил пьесу «Оптимистическая трагедия». Он несколько раз смотрел спектакль, внимательно слушал сценки, разыгрываемые Комиссаром. Они напоминали ему пережитое. Случалось иногда, принимая трудное решение, повторял фразу из роли героини «Оптимистической трагедии».
— Да-а… Вот так и приобретается опыт, товарищ комиссар!
…Много беспокойства доставил Смушкевичам один воскресный день на даче. Исчезла Роза. Только что девочка была здесь, рядом с родителями, вертелась возле артистов, и вот ее нигде нет.
— Роза! Ро-за! — приложив ладони к губам, звал Яков Владимирович. Не раз и не два он вместе с женой прошел по лесным тропинкам — девочки нигде нет. В голову лезли самые страшные мысли: не сорвалась ли в реку, не заблудилась ли в лесу. Расспрашивали всех знакомых, никто не видел Розу, не знает, куда она девалась.
Яков Владимирович, кажется, ни в одном бою так не волновался, как в этот воскресный день.
Поздно вечером на даче раздался телефонный звонок. Сообщили, что девочка нашлась далеко от дачи.
Отец для порядка пожурил дочь, что без спроса отправилась на прогулку, но не мог скрыть своей радости — Розочка жива и невредима.
Шалости, непослушание не всегда заканчиваются так невинно. Они привели к большой беде, трагедии и в семье Смушкевичей.
В квартире, которую занимала семья, был балкон. Четырехлетняя Лени́на любила на нем играть. Ей нравилось, встав на стул, перегнуться через перила и переговариваться с подружками, играющими на дворе.
Бася Соломоновна категорически запретила девочке это делать.
— Смотри, свалишься, — предупреждала она дочь.
Лени́на возражала:
— Я же на стуле стою, а папа на самолете летает…
— Дурочка, — журила ее мать. — Папа умеет летать на самолете. Он большой, а ты еще маленькая, неловко повернешься и упадешь.
Не думала Бася Соломоновна, что слова ее окажутся пророческими. Но разве знаешь, где подстерегает тебя беда?
Совсем не надолго мать оставила Лени́ну одну в квартире. Роза играла на дворе, а Басе Соломоновне надо было проведать вдову знакомого летчика, который погиб в воздушной катастрофе.
Через час вернулась Бася Соломоновна домой, а Лени́ны уже не было в живых — вышла на балкон, взобралась на стул, перегнулась через перила и свалилась во двор.