И все же, несмотря на столь библейские мысли, ваш Бог, Рейно, никогда не казался мне менее реальным, чем в эти минуты. Реальным был только я сам; и я прекрасно понимал, что никогда уже не буду прежним. Некоторые деяния способны полностью преобразить человека. Мне было всего одиннадцать, ноэто я уже понимал. И знал, что уже никогда не смогу играть на берегу Танн, или просто гулять в лесу, или собирать землянику – во всяком случае, никогда не смогу делать это, как раньше, ибо теперь я стал убийцей.
Тетушка Анна умерла не сразу. Она прожила еще несколько минут. Но лицо ее уже успело приобрести какую-то странную, смешную форму, а один глаз полностью провалился куда-то внутрь головы. Вторым глазом она просто смотрела на меня и молчала. Глаз был голубой и ярко горел, но я так и не смог понять, какое пламя там полыхает – то ли гнев, то ли страх, то ли ненависть. Она так и не сказала ни слова, хотя дыхание ее было слышно отчетливо. И кровь все текла, потихоньку собираясь в лужу вокруг ее головы, окрашивая красным кружево воротничка и оставляя похожий на гравюру рисунок на каменном полу. Потом дыхание смолкло. Ярко горевшие глаза погасли и остекленели. Кровь тоже течь перестала.
А кринка с вареньем так и не разбилась. Хотя, конечно, трудно разбить кринку с таким толстым донышком. Я обтер ее носовым платком и снова поставил на полку. Тягот войны я практически не испытал, но все же успел осознать, что еду никогда нельзя выбрасывать просто так.
Мне потребовалось несколько часов, чтобы прочесть эти страницы, тесно исписанные мелким почерком. Я была одна у себя в спальне и до поздней ночи, пока читала, постоянно слышала голос Нарсиса – и того Нарсиса, каким я его знала, и Нарсиса-ребенка, каким он был когда-то, голос того мальчика, который на всю жизнь сохранил память о своем страшном деянии и, даже сходя в могилу, по-прежнему чувствовал его невыносимую тяжесть, что и заставило его исповедаться Рейно.
Но почему все-таки Нарсис выбрал именно Рейно? Он ведь даже верующим не был, да и Рейно всегда недолюбливал. И все же потребность исповедаться именно ему оказалась настолько сильна, что Нарсис не смог ей сопротивляться. Почему? В этой папке наверняка найдутся ответы на все эти вопросы, а потому папка пока должна остаться у меня – по крайней мере, до тех пор, пока я эти ответы не найду. Я понимаю, конечно, что эта исповедь не для моих глаз предназначалась, но я должна дочитать ее до конца. Хотелось бы мне знать, что из этого известно Розетт? Знает ли она о существовании исповеди Нарсиса? Надо бы прямо ее спросить, но, боюсь, мне она ответить не пожелает. В этой папке явно содержится нечто, связывающее их всех – Нарсиса, Рейно, Розетт, Моргану – и имеющее отношение к тому дубовому лесу, который теперь принадлежит моей дочери. Мишель Монтур, например, абсолютно уверена, что этот лес таит некую тайну. И если я сумею эту тайну раскрыть…
Кошка пересекла твою тропинку в снегу и замяукала. Дул Хуракан.
Почему именно эта фраза так часто звучит у меня в ушах по ночам, когда весь мир спит? Сперва мне казалось, что ее произносит голос моей матери – во всяком случае, звучало очень похоже. Потом я решила, что это, пожалуй, голос Зози де л’Альба. А теперь у меня из головы не идет Моргана Дюбуа и тот наш с ней разговор; у меня такое ощущение, словно она и сейчас разговаривает со мной из-за закрытого ставнями окна своего салона.
Почувствуй меня. Найди меня. Повернись ко мне лицом.
