И тогда Роб решил, что ждать больше нечего. Он сказал себе: «Сейчас они у меня увидят, как мелькает человеческое тело в воздухе: раз и готово!» Его распирало от желания осуществить это, все прочие чувства оказались подавленными, первоочередная задача требовала исполнения. «Я им покажу, что они натворили (подразумевая под
Он медленно поднялся, чтобы преждевременно не привлекать их внимания, и пошел к машине, намереваясь выложить из карманов полученные деньги и футляр с фарфоровой пластинкой, на которой была прежде фотография матери. Нагнувшись над сиденьем, он почувствовал настоявшийся запах еды в судках и понял, что голоден — за двадцать часов он не проглотил ни кусочка. Сначала он поест — уж падать, так на полный желудок и судки лучше оставить пустыми. Мальчишки внизу подождут. Никаких признаков, что они собираются уходить. А Делла, по крайней мере, будет знать, что собирала ему завтрак не зря — прощальный привет человеку, который, наверное, о нем пожалеет. Рейчел оставить нечего — на мгновение это его огорчило, но, с другой стороны, от нее он тоже ничего не получал. И для Грейнджера у него тоже ничего не было.
Он вернулся к своему камню, уселся на него, съел два куска курицы и холодные оладьи, сунул руку в судок, в надежде найти там что-нибудь на сладкое, однако выудил не кусок гладкой промасленной бумаги, а сложенный вдвое листок, выдранный из дешевой школьной тетрадки. Он развернул его и увидел едва различимые каракули: «Роб, это вам от Деллы. Надеюсь, понравилось, вы Деллу в городе вспомните, выше голову, всего вам доброго». Роб смял записку в тугой комок и швырнул в реку и тут только заметил, что мальчики ушли, так и не выяснив, что случилось с их черепахой. Тогда он доел остатки: подвядший сельдерей и кусок вкусного кекса, вернулся к машине, при свете дня переоделся в чистое и поехал в Ричмонд — поскольку куда-то ехать было надо.
Побрив его и вытерев ему лицо, Полли увидела, что он дремлет, и хотела уйти незаметно. Однако он спросил, не открывая глаз: — Вы далеко?
— Только до плиты, — ответила она полушепотом, — это в десяти шагах отсюда. Обед в час. Если что понадобится, кликните.
Роб сказал: — Благодарю вас, мэм!
Она постояла, подождала, потом уже громко сказала: — Я Полли Друри. Пожалуйста, зовите меня просто Полли.
Роб, не открывая глаз, кивнул: «Хорошо!»
И тут какая-то сила в ней — двадцать лет сдерживаемая благодарностью, чувством сохранности, сознанием, что она не только дает, но и получает, — дрогнула, а потом выплеснулась наружу. Она шагнула к Робу и спросила: — Вы сами приехали? По своему почину? Я правильно вас поняла?
Роб посмотрел на нее. Ему показалось, что она состарилась лет на десять. За эти секунды кожа на ее лице истончилась и побледнела. Словно она вдруг оказалась одна на скале, а под ногами у нее открывалась бездна. Роб улыбнулся и прошептал, будто засыпал не он, а она. — Да, вы поняли меня правильно. Я приехал сам. И по своему почину. Можете спокойно готовить обод.
Она улыбнулась в ответ, но спокойствие и мягкость вернулись к ней не сразу. Выражение лица оставалось натянутым, казалось даже, что передние зубы обозначились под верхней губой; только дойдя до двери, она рискнула заговорить. Не поворачиваясь к нему, она повторила: — Так зовите меня Полли, — потом вышла и плотно притворила за собой дверь.
Роб громко произнес «Полли» и устроился поудобнее — он так устал, что его нисколько не смущало, что отец, которого он не видел двадцать лет, которого совершенно не представлял себе, может застать его спящим и беспомощным. Он проспал около часа в комнате, где ничто не грозило нарушить его покой, и не слышал, как минут сорок спустя дверь тихонько отворилась и на пороге ее вырос Форрест. Поскольку Роб не проснулся, Форрест вошел в комнату и остановился в двух шагах от кресла, внимательно вглядываясь в лицо сына, когда же и это не помешало его сну, Форрест подошел к своему освещенному солнцем столу, положил одну из стоявших на нем фотографий лицом вниз и вышел.
Разбудила его Полли. Она тихонько просвистела две ноты, не столь музыкально, сколь нежно, и сказала:
— Обед на столе.
Роб заснул крепко, как провалился, и сознание его возвращалось к действительности неохотно, с большим трудом. Когда он наконец разжал веки, первое, на что наткнулся его взгляд, была комната, а не Полли, стоявшая в дверях, и, поскольку все, включая Полли, показалось ему незнакомым, он, прежде чем обратиться к ней, осмотрел комнату: одна стена — сплошь книги, аккуратно выстроенные, в выцветших потрепанных переплетах; остальные три — крашенные в кремовый цвет, голые; камин с незатейливой коричневой доской над ним, заставленной всякими безделушками, дна окна и между ними письменный стол, на котором аккуратными стопочками лежат бумаги. Роб все еще не понимал, где находится, все еще не проснулся окончательно. Он повернулся к Полли.
