Да, это был мужчина. Вернее мальчик — лет шестнадцати-семнадцати. Красивые темные волосы разделены слева тонким пробором и зачесаны назад, открывая широкий гладкий лоб. Глубокосидящие глаза, по всей вероятности, серые или голубые, поражали яркостью даже на этой блеклой фотографии; выражение их было бесконечно печальное. Длинный прямой нос, большой тонкий рот с чуть опущенными уголками. Намек на усы и бородку, скорее пушок. Темный сюртук и жилет, светлая рубашка и шейный платок, часовая цепочка с брелком. Ничего общего с Винни. Если у мальчика и был какой-то процент негритянской крови, то очень незначительный; судя по глазам, происхождения он был бесспорно английского. Форрест сложил щепотью все пять пальцев и положил на печальное лицо мальчика. И кивнул головой.
— Вслух скажи! — распорядилась Винни.
Он сказал: — Обещаюсь и клянусь!
— Хорошо! — сказала она. И сразу же начала завертывать фотографию.
Он стоял, чувствуя, как скопившаяся в комнате жара обволакивает его, — стихия, в которой двигаться невозможно, нелепо. Он и не двинулся, только спросил Винни: — А в чем я поклялся?
Винни продолжала заворачивать фотографию. — В том, что ты никогда не скажешь Роверу, Джесс, Гард… — Она прервала перечень своих разбросанных по свету потомков. — Как моего внучка звать?
— Грейнджер.
— …что никогда не скажешь Грейнджеру, от кого он пошел.
— А кто изображен на фотографии, на которой я поклялся?
Ее руки застыли в воздухе. Она повернулась и внимательно посмотрела на него. — Твой отец, дурень. Отец твой — мистер Роб.
Его рука дернулась к ней. — Дай сюда!
Она отшатнулась.
— Прошу тебя. Я же не помню его.
Винни крепче вцепилась в фотографию. — Это отца-то родного?
— Мне было пять лет, когда он ушел.
— Кое-кому тоже было мало лет, когда он кое-что сделал, только оказалось недостаточно мало.
Форрест был растерян и озадачен. Однако он понимал, что единственное, чего он может здесь добиться, это ухватить одну ниточку в этом запутанном клубке и не отпускать, ни за что не отпускать, пока не добьется правды или не уличит ее в безумии, в кознях. Он решил идти напролом и еще раз попросил Винни дать фотографию.
Она протянула ему пакет.
Он развернул его с той же осторожностью, что и она, и, повернувшись к маленькому боковому окошку, впился глазами в изображение, ища знакомых черт, прислушиваясь к своему сердцу, не откликнется ли оно, не возникнет ли чувство, что он нашел то, что искал. Ничего! Особенно внимательно он всматривался в глаза, так ярко запечатлевшиеся в памяти, — но хотя и видел их красоту, их поблекшую от времени печаль, никак не мог связать два образа: тот, что запечатлелся в его памяти, и этот. — Почему она у тебя? — Собственный голос потряс его куда больше, чем лицо на фотографии — не вопрос, а приказ, и откуда в нем этот металл?
— Он сам мне подарил.
— Врешь! — Большим пальцем правой руки он тер фотографию, все еще не узнавая. — Когда?
— Твоя правда. Стащила я ее.
— У кого?
— Когда твоя мама умерла. В ее вещах нашла.
— Зачем это тебе понадобилось?
— А затем, что была ее, а могла быть моей, — сказала Винни. Сила появилась вдруг и в ее голосе.
— Хорошенькое дело! А мне и посмотреть было не на что. Подумать только, все эти годы!
— Вот и смотри теперь!
— Смотри, — передразнил ее Форрест. — Как я могу быть уверен. Может, ты опять все наврала.
— Не вру я, — сказала Винни. — Ты ж его вылитый портрет, Форрест. — Она указала на осколок зеркала, приткнутый у него за спиной на умывальном столике.
Но Форрест и без зеркала знал свое лицо. Он внимательно вглядывался в фотографию, легонько притрагиваясь к ней пальцами — так читают слепые. Он был живым сегодняшним отображением этого исчезнувшего мальчика, только — по причине, задумываться над которой пока не хотел, — не сумел увидеть этого сразу. Кто бы он ни был, они похожи как две капли воды — один более печальный, другой менее. В груди, как птица в клетке, забилось… что именно? — жажда чего-то? нежность? вспыхнувшая надежда на радость? — Где он? — спросил Форрест тихо, но твердо.
— Говорили, будто в Ричмонде.
— А когда это было?
— Господи, да что ты ко мне привязался?
— Уже после смерти мамы?
Винни подумала и кивнула утвердительно. Она не смотрела на него. Взгляд ее был устремлен на ножки стоявшего рядом стола.
— После того, как я уехал из дома?
Она снова задумалась. — Сколько теперь Грейнджеру?
— Лет двенадцать.
— Двенадцать, — повторила она. — Ну значит, двенадцать лет назад. С тех пор я о нем не слыхала. — Она протянула худые руки, оперлась ладонями о сундук и сделала попытку подняться.
— Да ну тебя, Винни, угомонись на минуту и расскажи мне. — Тремя средними пальцами левой руки он дотронулся до ее лба, с залысинами, как у старика, — не то чтобы требуя отпета, но стараясь внушить, до чего ему важен этот ответ; лоб на ощупь показался холодным.
