Кеннерли сказал: — Предложу тебе работу. Это лучшая услуга, которую тебе может оказать кто бы то ни было. Так вот — я как-никак заведующий товарной конторой и подумываю выдворить из нее при первой возможности старого Рукера — у него самое настоящее размягчение мозгов. Мне, во всяком случае, надоело смотреть, как он шарит у девчонок под юбкой. Сообщи, когда у тебя появится желание, я возьму тебя агентом и прикажу, чтобы он натаскал тебя. Работа прямо тут в городе, комната и стол бесплатно, новый колодец, прекрасный огород, добропорядочные негры, родные под боком. Тебе бы в ноги мне поклониться, — он еле заметно улыбнулся.
Роб кивнул. — Я кое-что другое придумал. Переводи мне жалование телеграфом раз в месяц, а я до конца жизни не буду показываться тебе на глаза.
Кеннерли подумал, затем протянул руку. — По рукам! — сказал он.
Роб демонстративно отвел правую руку за спину — отказ.
Кеннерли сказал: — Тебе все шуточки, а я серьезно.
— Что поделаешь, — сказал Роб. — Видно, уродился в шутливую породу.
— Чью?
— Мейфилдовскую.
Улыбка Кеннерли еще не успела погаснуть. Сейчас, по ему одному понятной причине, она вдруг разгорелась ярким пламенем. — Мейфилд, которого мне приходилось встречать, — было у меня одно такое знакомство, — остряком отнюдь не был. Скорее, смахивал на высохшего пресвитерианского проповедника, который обчистит тебя, пока ты обедом его угощаешь.
— Неужели? — сказал Роб. — Не буду спорить, ты хотя бы видел его; мне, однако, кажется, что в дураках осталась мама.
Кеннерли опять задумался, затем кивнул. — Так-то оно так. Только не говори ей.
— Да она и сама знает. Без всякого сомнения.
— Она тебе это сказала?
— Ну, не прямо.
— И не скажет. Пари держу. Ева твердо знает одно…
— Что ее папа при смерти… — сказал Роб.
— Именно. И больше ничего.
Роб сказал: — Нет, она знает и то, что ей придется долго жить после него. Знает, что она еще молода. И хочет, чтобы я помог ей.
Кеннерли улыбнулся, закинув назад голову и беззвучно приоткрыв рот — так он обычно выражал удовольствие. — А что ты собираешься делать? Уволить Сильви и взять на себя ее обязанности? Или, может, рассчитываешь, что Еву хватит удар? Или что ей ногу, а то и две оторвет — знаешь, если динамитика подложить.
Роб ответил не сразу: — Это что, совет?
— Ты же сказал, что хочешь помогать моей сестре. Вот я и думаю — как?
Роб кивнул: — Скажи, ты ведь рассчитываешь еще пожить?
— Если будет на то воля божья.
— А кто тебе поможет?
Кеннерли снова улыбнулся. — Никто — я сам, сам, сам!
— Ткну здесь, ткну там — все сам, сам, сам, — сказал Роб.
Кеннерли дал ему пощечину, слева, не за тем, чтобы причинить боль, а для острастки.
Роб отступил назад. — Ты сегодня, кажется, настроен бить все, что под руку попадется? — Он заставил себя улыбнуться, с трудом, но заставил.
— Выхода нет, — ответил Кеннерли, — в каждой семье есть такая должность — чтобы молодая поросль не слишком пышно разрасталась. — Он пошел дальше, сделал четыре-пять шагов, затем обернулся. — Вот что, племянничек, — сказал он, — возьми-ка ведро и собери осколки. А то кто-нибудь ногу напорет.
— Слушаюсь! — сказал Роб. — Ты к Папа идешь?
— Посмотрю, не могу ли и я чем-нибудь помочь ему! Вот так-то. — Он снова привычным способом выразил удовольствие и пошел к дому; Роб проводил его взглядом, затем нагнулся и принялся подбирать осколки, пробормотав под нос, но вполне внятно: — Помочь поскорее убраться на тот свет.
Где-то под Файетвиллом.
22 мая 1921 г.
Надеюсь, что ты здорова и счастлива. Из этого письма ты поймешь, что я жив и здравствую, несмотря на комаров (один как раз нагло сидит у меня на лбу и чувствует себя как дома). Не скажу, чтобы я был счастлив. Кстати — ты выпихнула меня в эту экспедицию или у меня хватило глупости поехать сюда по доброй воле? Так или иначе я приехал и — если выживу — пробуду здесь всю неделю, как обещано; боюсь только, что ты не узнаешь меня по возвращении — меня или раздует от комариных укусов до полной неузнаваемости, или же я подцеплю лихорадку и от меня ничего не останется. Припаси микстуру от простуды.
