— Я это поняла, — сказала Хэт. — Ты же Мейфилд. Все Мейфилды, за исключением меня, разъезжают налегке и подолгу на одном месте не засиживаются — погостил и уехал, и никто не внакладе, только потом несчастные дураки хозяева морщинами да седыми волосами расплачиваются. Ну, а у меня они и так есть, так что мне бояться нечего. — Она провела руками по чистому, открытому лицу, пропустила пальцы сквозь зачесанные назад волосы — лицо было исчерчено морщинами, волосы седые. Но большие глаза смотрели радостно, вернее, покойно. — А ты в кровати своего отца спал, — сказала она.
Роб спросил: — Он умер?
Хэт внимательно посмотрела на него: — Ты что, правда не знаешь?
— Правда. Ничего не знаю.
— А Ева?
— Она уверяет, что нет. Приходится ей верить.
— Жив он, — сказала Хэт. — Ему пятьдесят четыре. — Она умолкла и постучала костяшкой пальца по передним зубам, затем крепко прикусила губу. Ее руки и плечи, ее волосы, шея, лицо были красноречивым свидетельствам того, что она-то осталась внакладе, что с нее только брали и ничего не давали взамен (отец, Джеймс Шортер, Форрест, сыновья; а теперь этот с неба свалившийся к ней за стол племянник, которому тоже что-то нужно). Она снова тихонько стукнула той же костяшкой, только теперь по столу, глаза ее не отрывались от Роба. — Я могу на тебя положиться? — Он кивнул: — Да, конечно.
— Не используешь то, что я тебе скажу, кому-нибудь во вред?
— Нет, тетя! Я добрый. — Он широко улыбнулся ей — попытка свести все к шутке.
— Ты — Мейфилд, — сказала она. — И к тому же Робинсон. Мой отец так из тебя и прет. А он и младенца Христа не пощадил бы в случае надобности.
— Не мой случай, — сказал Роб. — Ей-богу!
Хэт знала, что он заблуждается — не лжет, нет, просто по молодости лет не знает еще, все же она сказала: — Он живет в Ричмонде, в доме, когда-то принадлежавшем бабушке и дедушке.
— Они умерли?
— Господь с тобой, конечно, — сказала она. — Еще до твоего рождения. И наш отец умер. Робинсон, тезка твой.
— Отец один живет?
— Нет, — ответила она. — Куда ему. Это я у нас в семье отшельница. Так, по крайней мере, получилось — самая из всех общительная, а вот поди ж ты, сижу одна в этом старом вороньем гнезде и слушаю, как на горе ветер завывает. — Она заставила себя улыбнуться, но улыбка постепенно сошла с лица. — Нет, у него есть домоправительница. Уже давно, с самого того времени, как он туда переселился. Благодаря ей у него есть дом. За это я ей только спасибо могу сказать.
Роб подождал, не уверенный, что она кончила. Затем сказал: — И я тоже! — Это ему ничего не стоило.
— Но тебе ехать к нему необязательно. — Хэт вышла из-за стола, не дожидаясь ответа, — да, собственно, ответа и не требовалось, — и пошла к плите за давно кипевшим чайником. Чайник был четырехлитровый, тяжелый даже для ее сильных рук, все же она остановилась на полпути между плитой и раковиной и сказала: — У тебя ведь нет ненависти к нему, а?
Роб даже рассмеялся — таким нелепым показался ему вопрос. Разве мог он ненавидеть белок, прыгающих по деревьям, виноградные кисти на лозах? А ведь они имели к нему больше отношения. Тем не менее нужно было ответить правдиво и быстро, иначе она так и будет стоять с горячим чайником. Поэтому он сказал: — Нет, конечно! — Теперь она, по крайней мере, сдвинулась с места и вылила воду в таз.
Вылила не спеша, снова наполнила чайник из ведра, которое он набрал для нее, и поставила на плиту, а сама опять села за стол. Разговор не был завершен.
— Я только за себя говорю, — сказал Роб. — У нас дома его имя не упоминается.
— Я так и думала, — сказала Хэт. — Ева сразу произвела на меня хорошее впечатление. Ей здесь нелегко пришлось. Но я была уверена, что она не станет поминать твоего отца лихом, из-за чего бы она ни ушла от него.
— А из-за чего?
И снова Хэт ответила не сразу, она уже давно не думала об этом. — На мой взгляд, она от него и не уходила. Конечно, есть вещи, о которых я знаю меньше, чем ты, — оба они были не слишком разговорчивы, — но если тебе не удастся сегодня убедить меня в противном, я так и сойду в могилу под впечатлением, что Ева Мейфилд все еще ждет его.
— Да нет, не ждет она.
— Это как же так? — сказала Хэт. — С чем же тогда она осталась? — И тут же ответила сама себе: — С тобой, конечно.
— И это нет, — сказал Роб.
Хэт подумала и решила дальше в этот вопрос не углубляться. — Вот и я тоже, — сказала она. — Поставила на ноги брата, за мужем ухаживала: стирала ему, готовила, родила и вырастила двух сыновей. И вот, пожалуйста, — пятьдесят семь лет, еще и жить не надоело, а все, что мне в жизни осталось, это драить этот постылый старый дом (да и дом-то не мой — шортеровский), — она помолчала с многозначительным видом, потом сказала: — Хорошо еще, что характер у меня легкий.
— А где ваши сыновья?
