— Вы не сердитесь на меня, Павел Алексеевич. У меня жених в армии, как же я его встречу?
Козырев ничего не сказал Наденьке, потому что пришел Захар, и все трое, сев под дымком, стали хлебать мясную кашу прямо из котелка. Захар выворачивал полные ложки, торопливо обдувал их, ел, обжигаясь и мотая головой, похохатывал:
— А вы какую холеру не жрете?
Наденьке и Павлу было не до еды: они были заняты какими-то своими мыслями, и не заметить этого Захар не мог.
— Чудно. Пра, чудно.
После каши Захар по-хозяйски облизал свою ложку и, дожевывая всухомятку не съеденный с кашей кусок хлеба, распорядился, чтобы Наденька принесла воды для чая. Проводив ее пристальным взглядом, сказал:
— Сынов у меня трое, а девка одна. Эвон какая девка! Ты ее не забижай.
— Она еще девчонка, школьница, — чтоб отвести от себя подозрения, сказал Козырев.
— Ха, баба в замужестве, что горох в умете, скорей дойдет. Я свою на шестнадцатом взял, а видел ты ее? Пойду-ка я нарву смородинки для запарки. Иэх вы, язвить вас, желторотые.
Захар, растирая свою щетинистую щеку, поднялся и ушел, а Наденька приладила котелок над огнем, села на отцовское место, на колоду, и обхватила руками колени. Свет костра играл на ее лице, то рдяно освещая его, то прятался где-то, и тогда влажные, немного припухшие от жары глаза ее совсем темнели, а Павлу упорно казалось, что Наденька вот-вот разревется.
— Что пригорюнилась?
— Я знаю? Вот жду его, а он придет и возьмет другую: нужны мы им, перестарки.
— Наденька, какой же ты перестарок. Чушь ведь говоришь.
— Что говорю, то знаю. Вы вот станете жениться — старше себя не возьмете. И ровесницу не возьмете.
— Какая полюбится, — улыбнулся Козырев.
— Какая полюбится. Молодая — вот какая.
— А ты бы пошла за меня?
— Если б все по правде. Чтоб свадьба, и кровать с подушками на обеих сторонах.
Наденька подняла свои ресницы, и Павел увидел в ее глазах тайную улыбку. Поняв, что глаза ее сказали много лишнего, она потупилась и молчала уже весь остаток вечера.
А Захар озабоченно поглядывал на спокойное озеро и, не видя ни малейших признаков хода рыбы, тер щеку, говорил не то, о чем переживал:
— Ну не попадет, и чёмор с ней. В другой раз. Или другому кому привалит. Да я особливого улова и не ждал: шиповник же цветом пока не обсыпался… Ха, простофиля я, дурачина, еще до петрова дни — руки, ноги протяни. Вот уже после петрова — тогда пойдет. Кажинное дело за себя стоит.
Так Захар рассуждал не для того, чтобы успокоить себя, а чтобы внушить кому-то, что он, Захар, совсем не жадный и не ждет улова: попадет так попадет, не попадет — быть потому. Но где-то под ворохом этих мыслей текли уже крепкие, надежные: «Я вперед не загадываю. Кто вперед загадывает, тот в пустое заглядывает».
Напившись вволю жидкого смородинового чая, Захар дал лошади овса и, прихватив свою телогрейку, полез на крышу избушки — там меньше комаров. Козырев туда же забросил подкошенной травы и устроился рядом. Наденька долго бренчала котелком и ложками у костра, потом притихла: тоже, видимо, улеглась.
Захар, боясь проспать зарю, боролся с дремотой, ворочался, отбивался от комаров, курил. Павлу спать не хотелось. Он глядел в темное небо, на богатый высев звезд: крайняя звезда на ручке большого ковша заговорщически мигала. Густо и тревожаще пахла свежая трава. Ночь была тоже густая и душная от близости теплой стоячей воды.
— Папонька, чтой-то тут? — раздался снизу перепуганный голос Наденьки.
— Тьфу, проклятая, — поднимаясь на локте, выругался Захар. — Кому ты нужна. Тьфу, окаянная, — сердито плевался Захар, укладываясь на своей телогрейке. — Скажи, как испужала, даже в нутрях что-то ойкнуло. Ты бы шел вниз — одной там за нужду боязно.
— На что же это походит, Захар Иванович. Спихиваешь девчонку, будто она не твоя.
— Глупой ты, Павел Олексеич. «Спихиваешь девчонку, будто она не твоя». Может, потому и спихиваю, что моя.
Захар умолк и засопел в сердцах. «Что все это значит? — думал Козырев. — И сама Наденька, и Захар?» Он вспомнил ее мокрые скользкие плечи, круглые торчащие в стороны груди, прикрытые глаза, с дерзким, ошеломившим его вызовом, и вдруг пожалел, что испугался ее крика. «Крику не верь, слезам тоже, — пришли на память где-то слышанные слова. — Да и Захар все равно не пришел бы».
— Ты вот рассудил, спихиваю, — заговорил вдруг полусонным голосом Захар. — Спихиваю и есть. Девка, Павел Олексеич, как трава, перестоя не любит. Опоздай на денек — будылья, любая скотина морду воротит. Не ты, так другой ее облапает. А как ино, если девка в поре. Чем другой-то, так лучше уж ты. Другого-то я не знаю, а ты — в самый бы раз.
— Тебе-то откуда знать, кто ей придется?
— Она еще не родилась, а я знал, что ей понадобится. Вот и говорю: приведи она такого, как ты, скажем, все бы ладно. Чего тут не понять? А уж ты гляди. Я особенно не завлекаю. Нешто я не знаю, не всякая же Маня женишка заманит. Да ну вас к лешему. Что это на самом деле, вспоил, вскормил да еще жениха высмотри.
