— О боже мой! — сказал Патрик. — Договорились ведь! Нет ни одной записи. Ни кадра, ни слова. Не думает же он, что кто-то его выдаст. А? Кто его может выдать? Не ты, надеюсь? И не Мит. Ну и не Артур… А, Артур? Все равно тебе ничего не светит, отбить у Марана женщину ты не в силах. И вообще это невозможно даже теоретически, так что…
— Идиотские у тебя шуточки! — рассердился Артур. — Прекрати наконец!
— Прекращаю. Но в чем же дело? Наи ничего не узнает. Гарантирую.
— Есть один источник, — уронил Мит неохотно.
— Какой?
— Он сам.
— Сам?! Он же не сумасшедший! Зачем говорить?..
— Говорить не обязательно.
— Опять бакнианские загадки? Хотел бы я знать…
Он не договорил, потому что Маран открыл дверь.
— Что ты хочешь знать? — спросил он.
— Почему ты такой мрачный, — не растерялся Патрик.
— Я не мрачный. Приземляемся послезавтра, примерно в семь вечера. — Он закрыл дверь.
— Снова шах, — сказал Патрик, переставляя черного коня.
Что-то непонятно притягательное было в зрелище быстро увеличивавшегося голубого диска Земли, постепенно разраставшегося, занимавшего все небо, в том, как проступали из-под пуха облаков знакомые с детства очертания континентов и океанов. При каждом возвращении домой Дан снова отмечал, что, как правило, все незанятые в процедуре посадки люди собирались у экранов и завороженно следили за процессом выхода на орбиту и приземления. Так и теперь на наблюдательном посту собрались как члены экипажа, так и участники экспедиции. Только Марана среди них не было, и Дан, обнаружив это, заходить в помещение поста не стал, постоял на пороге и пошел к Марану в каюту.
Маран сидел на диване и рассматривал приставленную к стене напротив картину Крипа.
— Как ты думаешь, — спросил он, увидев Дана, — я могу не отдавать эту картину? Я имею в виду, оставить ее Наи.
— По-моему, да, — ответил Дан, поразмыслив. — Крип же подарил картину ей. Именно ей. Конечно, надо показать ее, снять и все прочее. Но отдавать не надо.
— Это хорошо. Мне очень не хотелось бы с ней расстаться.
— Она наверняка понравится Наи, — согласился Дан.
— Дело даже не в этом.
— А в чем?
— Это ведь как бы ее портрет. Аллегорический портрет.
— Портрет Наи? — удивился Дан.
— Цветы и пламя.
Маран еще раз посмотрел на картину, поднялся и стал ее упаковывать. Дан некоторое время следил за осторожными, но уверенными движениями его пальцев, потом перевел взгляд на его хмурое лицо и вздохнул.
— Маран! Ты можешь быть совершенно спокоен. Никто никому ни слова не скажет.
— Никому? — спросил Маран, поворачиваясь к нему. — Даже Нике?
— Даже Нике. Если ты сам не проговоришься…
Маран промолчал.
— Маран, — сказал Дан, — надеюсь, ты не собираешься ей признаваться?
Маран снова не ответил, и Дан разволновался.
— Маран, ради бога! Зачем это нужно? Она совершенно не заслужила, чтобы ей причиняли боль. Не делай этого! Я не знаю, как там у вас в Бакнии, но… Не надо!
Маран вздохнул.
— Конечно, мне неприятна в наших отношениях не только ложь, но даже фигура умолчания. Но нет, Дан, я ни в чем признаваться не собираюсь. Она действительно этого не заслужила. Но ведь не в ней дело.
— А в ком?
— Никак не могу забыть фразу, которую ты мне сказал там. Наутро. Насчет того, что я сам был не прочь.
— Я пошутил.
— На шутку это было не очень похоже. Хотя опять-таки не в тебе дело. Я все себя убеждаю, что иного выхода не было. Отправить ей ключи с Патриком, как он предлагал, было бы просто некрасиво, не так ли?
— Так.
— А когда она…
— Заплакала?
— Нет, Дан, она даже не заплакала. Хуже. Она просто упала на колени.
— Королева?!
— Да, королева.
— Знаешь, — сказал Дан, подумав, — это слишком. Я б, наверно, тоже не устоял.
— Да, все так. Но только в первый раз мне пришлось преодолевать внутреннее сопротивление, да просто насиловать себя, а во второй — нет… Более того. Нет, не то чтобы я был не прочь, как ты говоришь, но… После ее прихода, тогда, днем… Откровенно говоря, меня тронуло ее поведение. Бедняжка так старалась доказать, что у нее тоже душа королевы! Отослала Атиса, решила меня прикрыть… При их установках это ведь в буквальном смысле слова героический поступок. Я не говорю о том, что она больше не пыталась навязаться… хотя в известной степени увлеклась…
— Называй вещи своими именами, — сказал Дан. — Она попросту в тебя влюбилась.
— Ей-богу, я этого вовсе не добивался! Наоборот.
— Для «наоборот» тебе следовало бы удержаться от… от демонстрации звезд, — заметил Дан.
— Это невозможно. Рефлексы не позволяют. Но я был холоден и даже грубоват. Настолько, что мне даже стало потом совестно. Захотелось это загладить… Правда, я колебался. Вплоть до того момента, как положил ключи и поблагодарил, по-моему, даже пожелал спокойной ночи. И ушел бы, если б она не стала меня задерживать. Но когда она вдруг… Я не мог уйти. Ну не мог! Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Дан. — Ты ведь живой человек, а не статуя командора, как ты выразился недавно обо мне. И… — Его прервал мелодичный перезвон из интеркома. — Садимся, — радостно выдохнул он.
— Да. Еще десять минут и… Не представляю, как я буду смотреть Наи в глаза.
