— Новенький, что ли? — прогундосил один не оборачиваясь и было не понятно к кому именно он обращается — к своему соседу или к гостю.
— Новенький, — холодно ответил Иван Палыч.
Двое обернулись.
Первый был высокий и лысый, лет сорока, с широкими плечами и усталыми глазами. Достав из кармана халата очки, он протер их носовым платком и взгромоздил на острый нос. Присмотрелся.
— И в самом деле новенький, — произнес он, оглядывая вошедшего. — Ну будем знакомы. Степан Григорьевич Завьялов, полевой хирург.
Иван Павлович представился, пожал руку — крепкую, мозолистую.
— Рад знакомству, Степан Григорьевич.
Второй мужчина, низкий и тощий, с крысиным лицом и хитрым взглядом, осклабился, обнажив жёлтые зубы.
— А это — Мишка Бублик, санитар, — представил соседа Степан Григорьевич. — Погреться пришел, у них в вагоне холодно. Вечно уголь жалеют.
— Не жалеем мы! — прогундосил тот. — А экономим!
— Вот и до экономитесь — с воспалением легких сляжете все! — отрезал Степан Григорьевич.
Бублик не ответил и даже руки Ивану Павловичу не подал. Вместо этого хитро ухмыльнулся, сказал:
— Карты уважаешь, доктор? Сыграем? На спички, на интерес. Время скоротать до раненых, а то оно тянется, как резина.
Иван Палыч покачал головой, отводя взгляд к окну.
— Не играю, — коротко ответил он.
Завьялов усмехнулся, надевая очки.
— Правильно, Иван Павлович. С Мишкой в карты — что с чертом в прятки. Проиграешь всё, вплоть до души.
Мишка оскалился, но спрятал колоду.
— Ну и ладно, — пробурчал он, отходя к шкафу. — Подумаешь господа какие важные!
Иван Палыч взглянул на Завьялова, тот кивнул, будто говоря: «Привыкнешь».
Однако, привыкать не хотелось.
Вагон молчал, но за окном вдруг послышался свисток паровоза — поезд готовился к отправке.
Это третий том приключений земского доктора, не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не пропустить выход новых глав
Вагоны стучали на стрелках. Поезд то шёл, быстро набирая ход, то — чаще — стоял, пропуская воинские эшелоны, идущие с фронта и на фронт. Проносясь в окнах вагона, сверкали в ночи фонари и семафоры, казавшиеся посланцами бывшей, относительно мирной, жизни.
Доктор так толком и не уснул, ворочался у себя на полке почти до утра. В четыре часа — как и договаривались — его разбудил Завьялов, коллега-хирург:
— Поднимайся, господин хороший, — пригладив лысину, просипел коллега. — Твоя очередь!
В каждом вагоне по ночам, кроме санитаров, ещё дежурил и кто-нибудь из старших, из докторов, осуществляя, так сказать, общее руководство. Вот и Ивану выпала честь стать таким вот старшим… Только вот, что ему конкретно делать, он толком не знал.
Иван… Иван Палыч… Артём! Модный московский хирург из начала двадцать первого века, вдруг угодивший в тело земского доктора… на сто лет назад. Та ещё история! И, главное, никому не объяснишь… А, впрочем, и надо ли? Да, нашлись и те, кто в объяснении не нуждались — сами все чувствовали, каким-то необъяснимо мистическим образом понимали, знали… Та же Матрёна, травница из Зарного. А еще — Григорий Ефимович Распутин, старец… убитый не так и давно…
Артём — Иван Палыч — привык уже ко всему, и воспоминания о той, прежней, жизни уже не терзали его. Здесь, здесь он нашел всё! Любимое — и такое важное — дело, друзей… и возлюбленную, Анну…
— Ну, вставай, вставай уже! Не спи! — Завьялов потряс коллегу за плечо.
— Да не сплю я, Степан Григорьевич — отозвался тот. — Сейчас, поднимусь уже…
Ивану выделили место в жилом вагоне для медперсонала, располагавшемся почти в самом хвосте поезда. Не первый класс, но, вполне уютно — отсек на четыре полки, совсем как гражданский плацкарт. Для личных вещей тоже имелись полки и даже шкафчики.
— Ну, всё, я — спать, — похлопав Ивана Палыча по плечу, коллега пожелал удачного дежурства и, тут же, сняв сапоги, повалился на нижнюю полку, прямо на казенное серовато-сине одеяло с тремя черными полосами и надписью — «ноги». Точно такое же одеяло выдали и новому хирургу.
Та-ак…
Усевшись на приставной стул в коридоре, доктор глянул в окно и задумался. Поезд снова стоял на какой-то станции — виден был одноэтажный вокзальчик, выстроенный в стиле модерн, фонари, пакгауз…
Ага! Кажется, надо было пройтись по всему составу… Так, поглядеть. Потом, если спросит, доложить коменданту — мол, всё в порядке.
— Господин доктор, — проходя мимо, обратился санитар в накинутой на узкие плечи шинели. Совсем еще юный, безусый, с круглым мальчишеским лицом и восторженным взглядом.
— Господин, доктор! Чайку не хотите?
— Чайку?
Иван Палыч ещё не знал, положено это или, наоборот, относится к каким-то вольностям, а потому, ответил уклончиво:
— Да, наверное. С удовольствием…
— Тогда поможете? В кухонном-то вагоне снега зимой не выпросишь, не то, что воды… Я на станцию сбегаю, а вы меня потом с чайником вытянете. А то тут платформы низкие, да и скользко. А, господин доктор? Ну, я за чайником тогда…
Не дождавшись ответа, юноша радостно всплеснул в ладоши куда-то побежал.
