– Но для тебя опасно совершать подобное, не так ли? – спросил я, помня, как мой друг рассказывал, что не имеет права проявлять себя ни в каком виде.
– Каждый наш диалог опасен для меня, – подтвердил он. – Каждый импульс, каждый всплеск энергии, которую я трачу на изменение мира и на общение с тобой, может привлечь черное солнце. Это похоже на комнату с решетчатой стеной. Внутри горит свеча, и, если смотреть в определенном месте, она будет закрыта узором перегородки и оттого незаметна. Но стоит сделать шаг в сторону, и свеча может оказаться в зазоре, где ее будет видно. Чем толще свеча, тем опасней. Чем больше сил я трачу, тем заметней и дальше расходятся волны, по которым черное солнце может меня уличить.
Я был поражен не столько его ответом, сколько формой фразы. Не думал, что мой друг научится метафорам. Еще недавно он не понимал, зачем они нужны, и считал их лишними, затрудняющими понимание элементами речи. Но истинное открытие ждало меня дальше.
– Раньше у меня было только два состояния: покой и любопытство, – сказал мой друг. – Сегодня появилось третье. Мне вдруг стало странно от мысли, что ты умрешь и я не смогу больше говорить с тобой. Я могу завести новое знакомство после твоей смерти, я уже научился на тебе. И пусть это будет долго и трудно, пусть у меня уйдет много сил и времени, чтобы найти того, кто не сойдет с ума из-за моего желания говорить, я все же найду его, как находил раньше. И это будет безопасней, чем лечить тебя. Ты почти умер, и твое восстановление потребовало много сил. Больше, чем я потратил тогда, в пустыне, когда перенес тебя в пещеру. Потому что в этот раз я воздействовал не на песок, а на живое тело, и тем, кто «стоит за решеткой», это заметней. Оно как пламя толстого фитиля. Искать нового собеседника было бы безопасней для меня. Но я ощутил странное чувство от того, что это будешь не ты.
– Это называется привязанностью, – объяснил я ему. – Ты привязался ко мне. Это человеческое чувство.
Он долго молчал, обдумывая мои слова, и в конце концов согласился, ибо не смог отнести свое новое состояние ни к покою, ни к любопытству. Мне лестно от мысли, что не только он может научить меня столь многому, но и я способен подарить ему то, чего он раньше не знал.
– Человек не может быть камнем, – сказал он мне в один из наших первых разговоров. – Он не знает, каково быть камнем. Он может разбить его и увидеть, что внутри, но это ничего не даст ему, кроме картины. Так и я не могу понять человека. Я знаю, какие вещества появляются в твоем организме, когда тебе весело или страшно, но не ведаю, что побуждает их появляться и почему ты смеешься или плачешь. Я могу заставить твое тело сделать любое из веществ, и ты будешь радоваться или грустить по моей воле. Но я никогда не пойму, каково тебе от этого. Я могу настроить тебя, как настраивают инструмент или машину, чтобы ты спал только по три часа в сутки или ненавидел морковь, но я не узнаю, как ты поступишь, увидев морковь на своей тарелке. В один раз ты выбросишь ее, будучи в одиночестве, а в другой съешь, ибо тебя кормит морковью твоя любимая женщина, и ты боишься ее обидеть. Каково это, бояться обидеть? Что значит любить? Что происходит внутри тебя, прежде чем ты совершишь тот или иной поступок? Я могу вызвать любую эмоцию внутри человека, но я не пойму ни одну из них. Поэтому люди такие интересные.
Тогда я поверил ему, и мне сделалось грустно от этого, но теперь он проникается мной все больше и познает чувства. Быть может, человеку не стать камнем. Но два мыслящих существа могут в конце концов понять друг друга и чему-нибудь научиться.
