Да, вы были правы! Она здесь ни минуты не отдыхала! До конца дней своих она надеялась, что свершится чудо и он вернется домой. Но чуда не свершилось. Мертвые не воскресают. После освобождения в 1944 году Севастополя она возвратилась из эвакуации в Севастополь и больная, без сына, которого она там потеряла… А здесь еще, сразу после войны, ее постигло еще одно горе — умерла ее младшая сестра и осталось двое ее малолетних детей… Она забрала их к себе, вырастила и воспитала, несмотря на то, что была инвалидом 1-й группы. В 1977 году, когда вы собирали всех оставшихся в живых плавбатарейцев, Нины Ивановны уже три года не было в живых. Она до последних дней своих не забывала своего единственного и горячо любимого мужа. Она так надеялась при жизни услышать что-нибудь о нем. Как жил, как воевал, как был ранен и при каких обстоятельствах потерялся его след… Посылаю Вам фотографию 1941 года, на которой они сняты вместе — молодые, красивые».
…Смотрю на фотокарточки. На Нину Ивановну и Алексея Леонтьевича, слушаю негромкие голоса его боевых друзей…
Он был мужественным бойцом, краснофлотец Алексей Рютин.
Умер ли он от той тяжелой раны в госпитале бухты Камышовой или спустя десять-одиннадцать дней беспомощный, недвижимый попал в лапы врагов?.. (Румянцев видел его в госпитале 20 июня, а Севастополь пал 3 июля…)
Очевидно одно: с войны он не вернулся.
После войны будет подсчитано, что во время третьего штурма Севастополя гитлеровцы обрушили на каждый метр главного направления своего удара полторы тонны металла.
…Они лежали в воронке у изгиба дороги бухта Камышовая — Севастополь. Только теперь эта дорога в наш Севастополь не вела…
За ближайшими холмами короткими злыми очередями бил «максим», сухо щелкали выстрелы трехлинеек, не жалея патронов, стрекотали немецкие автоматы…
Здесь, у дороги, где несколько сотен пехотинцев и моряков занимали оборону, было временное затишье, а там, за холмами, кто-то вел последний бой, кто-то дорого отдавал свою жизнь.
— Может, тоже и эти хлопцы прорвутся, а, Павло? — спросил Устим Оноприйчук.
Час назад сквозь боевые порядки гитлеровцев с криками «Полундра!», с соленым матросским словцом, стрельбой прорвались к своим морские пехотинцы. Вынесли с собой несколько тяжелораненых и одного убитого…
— Может, и прорвутся, — отозвался Павел Головатюк. Приподнявшись на локте, посмотрел на солнце. Медленно, ох как медленно двигалось оно к морю. Пока-то зайдет за спину, пока снизится к воде… Часа два-три еще пройдет. А немцы того гляди снова полезут. Чем отбивать их? Гранат нет, патронов несколько обойм… Какая тяжелая, точно наполненная свинцом, голова, когда лежишь… Наверное, лучше сесть…
— Павло, я кимарну трошки, а ты подежурь. А через десяток минут ты меня толкни, я подежурю. Слышь, Павло!
Оноприйчук повернулся к товарищу. Тот спал. Устим вздохнул. Придется, видно, переждать, пока Павел минут десять соснет… Сон и вода… Они стали мечтой, сказкой, неслыханной роскошью.
Прошло несколько дней с того момента, когда три группы плавбатарейцев ушли на передовые позиции. Группа, в которую попали неразлучные друзья — пулеметчики Павел Головатюк и Устим Оноприйчук, была направлена на южную сторону Севастопольского рейда, к Троицкой балке. Пулемета у Павла и Устима не было, зато были автомат и винтовка-трехлинейка.
Первый день прошел относительно спокойно. Без особых приключений добрались до Троицкой балки, влились в подразделение пехотинцев. Немецкая артиллерия била с той стороны тяжелыми снарядами, и по линии нашей обороны то в одном, то в другом месте ложились разрывы. Думалось, что ночь может принести спасение и облегчение. Но и ночью артиллерийский обстрел не прекращался. К тому же немцы постоянно освещали бухту ракетами и вели себя крайне нервозно и беспокойно.
Однако к часу ночи все стало стихать. Даже ракеты взлетали редко. Бойцам, за исключением наблюдателей, был дан отдых. Устиму Оноприйчуку не повезло: попал в число наблюдателей своего взвода. Часа в два ночи, когда наваливался сон, заметили, что противник совсем перестал освещать бухту, а над водой, в сторону от наших позиций, стал наползать сначала редкий, затем все более густеющий дым с горьковатым запахом жженой ветоши.
Подразделения подняли по тревоге. Готовя противогазы, негромко переговаривались: «Может, пустили газы?» — «Сволочи! Всего от них можно ожидать». — «Хлопцы, а у меня противогаза немаэ. Тильки сумка. Я в ней патроны таскаю…» Вскоре определили — не газ, а дымовая завеса шла в их сторону. Сопоставили свои наблюдения, смекнули, что фрицы затеяли переправу через бухту. Усилили наблюдение. До рези в глазах всматривались в молочно-белый дым…
Мерещится или действительно что-то чернеет на воде в одном, в другом, третьем месте… Не мерещилось! К нашему берегу шли лодки, набитые немецкими пехотинцами, стрекотали катера. Вся видимая часть бухты покрылась десятками переправочных средств…
