Моряки обступили Соболева, проводили его до трапа и, пока форменная флотская фуражка писателя не скрылась за железной кромкой борта, желали ему новых книг, долгого, долгого счастливого плавания.
Вроде бы недавно был передан в штаб список представленных к наградам старшин и краснофлотцев плавбатареи, а между тем минул уже месяц, и все они ходят по палубе, сверкая серебряными кружочками медалей. Орденом Красного Знамени награждены Мошенский и Середа. Орденом Красной Звезды — Даньшин и Хигер.
17 марта были на берегу Мошенский и Середа. На другой день — Даньшин и старшины. А Хигера все не вызывали… Он не без зависти смотрел на рубиновые грани новенького ордена, точно впечатанного в грудь Николая Даньшина. И сам Даньшин как-то помягчел, стал добродушнее, снисходительнее. В кают-компании не «заводился», а может, потому, что последние дни Семену Хигеру что-то не хотелось шутить…
Во время дежурства на мостике каждый телефонный звонок Хигер ощущал буквально ногами. Когда же вызовут в штаб? Когда?
Не вызывали… Ощущение приподнятости, необыкновенности каждого прожитого на плавбатарее дня прошло, и стало казаться, что кто-то, очевидно, тянет волынку, не понимает, как это важно для награжденного (да еще впервые!) вовремя получить награду. И казалось, что от Мошенского это зависело в значительной мере. «Будь я на его месте, позаботился бы о подчиненном лейтенанте…» — с обидой думал Хигер. За последнее время он все чаще ловил себя на мысли: «Будь я командиром плавбатареи…» То казалось, что Мошенский затянул с открытием огня, то, напротив, слишком рано ввел в дело 76-миллиметровые пушки его, Хигера, батареи…
Был день, когда Хигер отвел душу, проверил себя в качестве командира плавбатареи. День, когда Мошенский и Середа ездили на берег получать ордена.
Трижды налетали «юнкерсы», и лейтенант Хигер самостоятельно с мостика руководил огнем. Руководил четко, грамотно, и люди действовали безукоризненно, и пушки били в лад.
Во время третьего налета подбили «юнкерс», и тот ушел со снижением, дымя правым мотором, в сторону 35-й батареи. Хигер несколько часов, до самого возвращения Мошенского, ждал, что вот-вот позвонят с 35-й, скажут: видели, как упал «юнкерс». Но с батареи не звонили…
По прибытии Мошенского доложил о проведенном бое, о подбитом самолете. Командир, в приподнятом настроении, с новеньким орденом Красного Знамени на кителе, посоветовал: «А вы бы сами позвонили, поинтересовались. Здесь скромность ни к чему: мы в боевом счете кровно заинтересованы. Это наша честь, наш плюс. Позвоните!»
С трудом дозвонился, а командир 35-й Лещенко ответил, что не до воздуха им сегодня было: вели огонь по дальним целям, все в дыму было над батареей — и земля, и небо. «Может, и пролетал вами сбитый фриц, но возле нас не падал — это точно».
Шут с ним, с подбитым самолетом! Главное, Хигер имел возможность убедиться, что командовать плавбатареей он может, и не его беда, что, неплохо воюя, он все время находится на одной должности и в одном воинском звании. Словом, лейтенант Хигер, сам того не сознавая, ощущал, что «вырос из рубашки», и, как всякий молодой, энергичный командир, тянулся к самостоятельности, к широкому полю деятельности. Плавбатарея такого поля деятельности лейтенантам не давала, и на ней, как в оркестре, каждый мастер, каждый виртуоз должен был изо дня в день исправно и без фальши играть заданную дирижером мелодию.
…Хигер стоял возле развернутого на палубе планшета воздушной обстановки. Следил за работой планшетиста Михаила Лещева. Тот был в наушниках: принимал данные от локатора, стоявшего на мысе Феолент. Локация — дело новое. Шутка ли — немецкий самолет находился за десятки километров, крался морем, а за его полетом уже следили!
Лещев ставил на планшете точки, соединял их между собой; ломаная линия своим острием постепенно приближалась к мысу Херсонес. (Когда станет ясно, что вражеский самолет держит курс на аэродром Херсонес, локаторщики оповестят летчиков, и те поднимут в воздух дежурные самолеты.)
— Товарищ лейтенант Хигер! — окликнул с мостика Мошенский и, когда Хигер подошел, сказал: — Готовьтесь к сходу на берег — получать орден.
— Есть! — стараясь сдержать волнение, ответил Хигер и заспешил к люку кают-компании.
Когда такое было? Берег! Увольнение на берег!
Почти восемь месяцев, двести с лишним дней, не ступал лейтенант на землю и, казалось, совсем забыл, какой она бывает.
Сбросил шинель, рабочую форму и, пританцовывая на одной ноге, влез в отутюженные выходные брюки… Переоделся в момент.
В надувной лодке его ожидал Алексей Рютин.
— Прошу, товарищ лейтенант! — гостеприимно указал матрос на банку. Едва лейтенант устроился, Рютин ухватился руками за канат, протянутый «по-паромному» с плавбатареи на берег. Обернувшись, озорно крикнул: — Люблю возить людей за орденами!
