Хотелось спросить: так кто ж вам мешает, уж не сами ли себе? И еще хотелось узнать: с чего ж вы план собираетесь давать, если вместо расчетного урожая половину соберете? Но вместо этого Жаксылык неожиданно для себя задал другой вопрос:
— А что, дорогой Жалгас, если мы вас бригадиром сделаем? Думаю, и для дела это лучше, да и вам интереснее. О зарплате я уже и не говорю.
— А вот свой интерес, товарищ директор, я сам знаю. Третий раз вас слушаю («Откуда?» — удивился Даулетов, он-то Жалгаса видел впервые) и замечаю, что любите вы людям счастье навязывать. Так не надо этого. Покажите его сперва, ваше счастье. Понравится — сам попрошу. Тогда уж не обделите. А так — не надо.
Вспылил Жаксылык, но сдержал себя, решил не заводиться, по опыту знал, что в перепалках толку мало. Медленно отхлебнул глоток из пиалы, медленно произнес:
— Общий у нас интерес, Жалгас. Общий. Вы хотите, чтоб поле вдвое больше давало, и я — за то же.
— Нет, не общий, — Жалгас набычился. — Я за хлопок перед вами отвечать буду, а вы передо мной за что? Давайте так, — он поставил на стол локоть и поднял растопыренную пятерню, предлагая то ли ударить по рукам, то ли потягаться на локотках, кто кого пережмет, — выделяйте мне клин. Возьму урожай сверх плана — моя удача. Нет — сам себя накажу, еще и вы можете вычесть, позволяю. Но, если вы мне не те семена поставите, удобрений недодадите, техника хоть на день запоздает, или вот с водой как сейчас, я вас оштрафую. Давайте?! Что? То-то и оно. А пока все надо выбивать, клянчить да выколачивать, то пусть Калбай-ага и бригадирствует. Ему это привычно. А мне и даром не надо.
— Хорошо поговорили, — улыбнулся Даулетов. В словах Жалгаса было что-то, что требовалось обмозговать, но не сейчас, а после, одному. Сейчас же нужно было ехать.
— Ну вот что, Жалгас. Вы бригадиром быть не хотите, а Калбая мне дожидаться некогда. Поэтому все же вам лично приказываю начать полив участка.
— А бригадир? Он не поверит.
— Поверит! — Даулетов вынул из сумки блокнот и, пристроив его на неструганых досках стола, написал: «Начать полив участка немедленно! Даулетов». Поставил дату и время — два часа пятнадцать минут дня. Вырвал листок, протянул его Жалгасу: — Вот… Я надеюсь, все будет сделано хорошо.
Бумажка озадачила Жалгаса. Он долго рассматривал ее, потом сказал:
— Калбай-ага обидится…
Не по душе пришлась Даулетову робость Жалгаса. Вроде смелый, уверенный в себе человек, даже решительный, а тут пасует перед Калбаем.
— Лишь бы мы с вами, Жалгас, не. обиделись, и земля тоже.
— Не знаете вы Калбая…
— Узнаю. Время есть.
Шофер уже ждал директора в машине, включил мотор и отворил дверцу. Ему не терпелось покинуть этот полевой стан, это поле и этих людей, так неуважительно относящихся к директору. Не привык Реимбай видеть начальника, распивающего чай с подчиненными. «Конечно, людей надо ценить, но дистанцию терять нельзя, — рассуждал он. — Дистанция, как и между машинами, предотвращает аварию».
Даулетов наконец закончил разговор и поторопился к машине. Садясь уже, помахал рукой Жалгасу:
— Приступайте!
Реимбай с места рванул «газик», и тот запрыгал на буграх и выбоинах, как джейран.
— Побереги меня, братец! — засмеялся Даулетов. — Я еще нужен жене и дочке.
— Я-то поберегу, — сердито буркнул Реимбай. — Они бы поберегли, — он кивнул в сторону полевого стана.
— Ишь ты, а мне этот Жалгас показался дельным и серьезным.
— Жалгас, может, и дельный парень, да что он значит? Куда погонят, там и траву жует.
— Не строго ли судишь, Реимбай?
— Лучше строго, чем снисходительно. Без понуканья и конь арбу не потянет. Вы с Калбаем за дастархан сели, а он плюет на ваши приказы.
— Не потянет, выпряжем.
— А кого впряжете? Жалгаса? Жалгас не упряжной коняга. Или с дороги собьется, или арбу опрокинет. Над ним арбакеш нужен, чтобы вовремя повод потянуть, «но-но!» сказать, а то и плетью ожечь. Калбай, если его в строгости держать, сам арбу потянет и дотянет до нужного места…
— А ты, оказывается, философ, Реимбай.
— Дорога всему научит.
Скосил глаза на шофера Даулетов: занятен, однако, этот Реимбай.
— Да, дорога учит, — иронически, но с мечтательностью какой-то произнес Даулетов. — Говорят же, стоящий одну жизнь проживает, идущий — две.
— Бегущий, выходит, три? — подхватил Реимбай.
— Должно быть, три, — засмеялся довольный ходом мысли водителя Даулетов. — Хорошо прожить за одну жизнь целых три. А? Как считаешь, Реимбай?
— Хорошо!
— Вот только как побежишь, когда дело-то топчется на месте? Ты впереди, дело позади. Думали месяц назад полив начать, а и сегодня вода еще не пущена.
— Ленятся люди. Я ж говорю, надо с ними построже. Покачал огорченно головой Даулетов:
— Ленятся ли?.. Тут, кажется, все глубже и серьезней, Реимбай.
Что-то важное хотел сказать директор и не досказал. В конце-то, наверное, было самое главное, то «глубокое и серьезное». Додумать за директора Реимбай не мог. И не потому, что не умел думать, а потому, что не знал, о чем, не знал, куда клонит Даулетов.
