Жаксылык не погнался за шляпой — не велика потеря. Его удивило другое: недовольна чем-то старая Айлар. Сердится на внука. Он встал и пошел вниз по склону, пошел, не простившись, — какое уж прощание, когда тебя гонят, выпроваживают. По пути он как бы оправдывался.
«Ну, не изничтожить, конечно, а увольнять, снимать со всех должностей. Или не так? Что ты хотела сказать? Что человек, названный Жаксылыком, должен оставаться добрым, несмотря ни на что? Или что нет врунов, воров и лентяев, а есть ложь, стяжательство и лень в человеке. Что пороки надо гнать, а человека оставлять? Так?»
И, подумав, сказал вслух:
— А подлецы все же есть. Есть. И их, пожалуй, не исправишь.
Шляпу он все-таки поднял и, отряхнув, снова надел. До аула ехали молча. При въезде на центральную усадьбу Даулетов попросил остановиться.
— Ну все. Спасибо. Тут я на своих двоих. Пройтись охота…
Неправду сказал. Просто ему тоже было сегодня тяжело с Реимбаем.
— Что с тобой, Жаксылык? На тебе ж лица нет! — Вид у Светланы, когда она открыла дверь мужу, был действительно испуганный.
Даулетов и не предполагал, что он выглядит так плохо. Да, устал. Да, не в настроении сегодня. Но ему казалось, что внешне это не должно быть заметно. Он умел сдерживать себя, умел скрывать свое самочувствие.
— Есть лицо, есть. Ты погляди. А так? — он улыбнулся, однако улыбка получилась вымученной.
— Когда ты начинаешь неумело шутить, значит, дела действительно плохи.
— Да, Светлана, и впрямь не ахти… Устал чертовски. Жара… Мотался весь день…
Она протянула руку. Хотела пощупать его лоб — нет ли температуры. Он отвел ее руку. Мягко, но отвел.
Жена обиделась. Знает она, что трудно ему, знает и старается лишний раз не раздражать мужа, но почему он не понимает, что и ей нелегко? Она целыми днями одна. Никого в ауле не знает. Выходит редко. Да и куда тут выйдешь? Работу обещали, но в школе, а значит, только с сентября, точнее с конца августа, а до августа еще целый месяц. Светлана занималась домом: с утра до вечера шьет, вяжет, готовит всякие вкусности — вот уж точно от скуки на все руки. А он будто не замечает ни стерильной чистоты комнат, ни кулинарных способностей жены. Приходит поздно и сразу спать. Впрочем, она не в претензии. Но вот сегодня выбрался с работы пораньше — и что же? Сердитый, раздраженный. Хотела погладить — руку отвел.
— Ты слишком резок с людьми, Жаксылык. Да-да, не удивляйся, слишком суров. Тебя тут все боятся. Ты-то не знаешь, не говорят тебе, а я слышу. И думаешь, приятно это слушать?
«Вот те на! — подумал Даулетов. — Это я-то строг! Реимбай меня почти мямлей считает. Светлана — почти деспотом. Кто из них прав?»
— Светлана, подумай, что ты говоришь. Разве я был когда суровым?
— Не был. Но тут ты словно одичал. Все один да один. Месяц с лишним живем, и знакомых у нас нет. Мы ни к кому не ходим и к нам — никто. Ты полагаешь, что это нормально?
«А ведь верно, — согласился Жаксылык. — Я все делами занимаюсь, а с людьми так и не сошелся. Друзей у меня здесь нет. Ну, друзей, разумеется, за месяц не приобретешь, а вот приятелей, товарищей, единомышленников заводить надо. Без них я — никто. А врагов, оказывается, и за месяц нажить можно».
— Ты прости, Светлана, просто я очень устал. И еще… — он помедлил. Говорить — не говорить? Решил сказать. — Сегодня меня чуть не убили.
— Что?!
Жаксылык сам испугался. Зря сказал. Начал спешно оправдываться.
— В аварию попал… Случайность… Ничего такого — видишь, цел… На дороге всякое бывает, — он повторил слова Завмагова сына и даже не заметил этого.
— Я же говорила!.. — Светлана чуть не плакала. — Тогда еще говорила, что съедят здесь тебя. Разве ты можешь с ними бороться? Нужно вот как людей держать, — она сжала маленький кулачок. — А ты? Ты же мягкий, уступчивый…
— Светлана! — взмолился Жаксылык. — Да где же логика? То я злой, то добрый, то суровый, то мягкий…
— Какая логика?! — перебила она. — Боюсь я за тебя. Понимаешь, боюсь.
Он обнял жену, притянул ее голову к плечу и гладил, гладил по волосам, пушистым, мягким локонам, словно у ребенка. И она сжалась, стала маленькой и легкой — совсем дитя. Жалась носом в шею мужа и всхлипывала.
— Не надо. Не надо, — приговаривал Жаксылык. Он в эту минуту как-то особенно ясно понял многое: и то, что она сильно любит его, и то, что пойдет за ним куда угодно — уже пошла, и то, что она спутница, но не опора, не помощник в дороге.
Почти десять лет прожили, а понял только сейчас. Видимо, прежде просто не задумывался — нужды в помощнике не было.
