Барон, однако, был совершенно не в курсе происходящего и выглядел задумчивым и утомленным, как будто погруженным в себя, в течение последних пяти минут разглядывая некую точку на стене невидящими и не останавливающимися ни на чем продолговатыми затуманенными глазами. Затем, завершив разговор с Натали Пушкиной, он внезапно заторопился домой, глянув на часы и извиняясь, что ему нужно сделать еще несколько визитов. Внезапно все замолчали, провожая его странными, подозрительными взглядами, но он, рассеянно одевшись и намотав на шею теплый шарф, откланялся, так ничего и не заметив…
…Сунув записку в карман, Хромоножка искоса наблюдал за царем и Пушкиной.
– Куда ты, Таша? – подозрительно спросил жену поэт, видя, что та вдруг спешно засобиралась уходить.
– Я ненадолго заеду к тетке, Загряжской, Пушкин, – нежно проворковала Натали, поправив локоны на тонкой шейке и глядя на мужа в отражение огромного серебряного зеркала.
– Будь осторожна, Ташенька, – холодно, скользко… Береги себя… Катрин едет с тобой? Или Александрина?
Натали не была готова к этому вопросу и лишь застенчиво улыбнулась в ответ, пожав плечами и очаровательно захлопав ресницами.
– Я же совсем ненадолго – я даже не знаю, дома ли тетя, – пропела она. – Хотела забрать у нее теплые вещи для детей – помнишь, оставляла весной, когда внезапно жарко стало, – они переодевались да там все и оставили…
Пушкин кивнул в ответ, подав ей отороченную песцом шубку, и красавица, расцеловавшись со всеми, исчезла. Вскоре, сославшись на неотложные дела, уехал и государь, и спор об анонимных дипломах, который при нем шел вполголоса, разгорелся вновь в полную силу.
Пьер, иронически подняв бровь и скрестив на груди руки, чуть покачиваясь на каблуках, с притворным вниманием слушал пылкие излияния Елизаветы Хитрово, которая не переставала клеймить позором «гнусного негодяя, состряпавшего подобную гадость», и уже в открытую называла имя барона Геккерна.
– Подумать только – и он посмел делать вид, что ничего не случилось! – высоким, визгливым голосом вещала она в расчете на всеобщее внимание. – Бедняжка Натали – представляю, каково ей было выслушивать болтовню этого интригана! Интересно, о чем они говорили столько времени? Я просто уверена, что это он написал. Говорят, что он… – она понизила голос до шепота, отработанным жестом поправив ожерелье в глубоком вырезе декольте и театрально закатывая глаза, – ну, вы же понимаете, милый Пьер, вслух об этом упоминать не принято, но мне кто-то говорил, что барон самым жестоким образом принуждает несчастного Жоржа к сожительству, выдавая его за своего сына! Теперь все понятно – у меня нет никаких сомнений в том, что он просто ревнует Жоржа к Ташеньке и угрожает ему и ей! Но она же такая робкая и застенчивая… кружевная душа…
– Александр Сергеевич, миленький! – вторила ей Софи Карамзина, желчная старая дева, у которой, впрочем, собирались все интеллектуалы Петербурга. – У гениального человека должны быть умные враги! А тот, кто это написал, – просто пошлый негодяй, и мне искренне жаль, дорогой вы мой, что все так…
– Да мне все равно, – с холодной досадой оборвал ее Пушкин, сделав брезгливую гримасу. – Если мне сзади плюнут на платье, то это дело моего камердинера – вычистить его, а не мое… Да и не стану я в этом merde ковыряться, пардон, – потом вовек не отмоешься…
Хромоножке стало скучно слушать этот бред, и он, отозвав в сторону Жана, беседовавшего с Аркадием Россетом, с кривой ухмылкой предложил ему «позабавиться».
Вскоре друзья, одевшись, уехали по направлению к Зимнему дворцу и, остановив экипаж у Эрмитажа на Дворцовой площади как раз напротив окон «розового будуара», стали ждать. Примерно через час из Зимнего выпорхнула мадам Пушкина, запыхавшаяся и растерянная, и поспешно уехала, напоследок помахав рукой кому-то, кто провожал ее прощальным взглядом из окна будуара, стоя в густой тени тяжелой портьеры. Но вот он подошел ближе, держа в руках свечу, и потрясенный Жан издалека узнал высокую, статную фигуру государя Николая…
Дантес, выйдя на Дворцовую набережную вместе с Трубецким и Строгановым, поднял воротник шинели, стараясь не дрожать от холода под ледяной метелью. Утром ему принесли записку от Луи, и он уже подробно знал об анонимном дипломе и предстоящей дуэли. Записка была написана неровным, дрожащим почерком, как будто перо, не желая слушаться пальцев Геккерна, с тяжелым скрежетом металось по бумаге, едва не разрывая ее, и брызгало во все стороны чернилами, как ядрами из орудийного ствола.
Он изо всех сил старался сосредоточиться на оживленной беседе двух своих друзей, но мысли о мерзкой анонимке, которая может стоить ему жизни, ни на миг не оставляли его.
