– Надеюсь, ты держишься подальше от греха, малыш. Я подумал о том, что ты сказал вчера, и вспомнил кое-что – вернее, кое-кого, с кем тебе не помешает связаться. Во время наших со Стэнли давних поездок в Лас-Вегас мы там всегда имели дело с одним японцем, которого Стэнли знал еще по Калифорнии. Его зовут Уолтер Кагами. Он в ту пору был шулером – профессиональным игроком, как Стэнли, – но потом вроде как завязал. Последнее, что я о нем слышал: живет в Вегасе, работает менеджером в одном заведении. Называется «Живое серебро», если не ошибаюсь. Вряд ли ты помнишь Уолтера, ты был тогда еще мал. Я и сам уже много лет с ним не контактировал. Другое дело – Стэнли, эти двое вполне могут общаться. Это мое предположение, и только. Но мало ли что, вдруг поможет? Люблю тебя, малыш. Мавия передает привет. Будь осторожен.
Кёртис роняет полотенце на ковер, находит блокнот и ручку, записывает имя Кагами и название казино. Проверяя выдвижные ящики стола в поисках телефонной книги, только теперь замечает в аппарате присланный ночью факс с перевернутым логотипом «Спектакуляра» внизу листа.
Расправив его на столе, видит корявый почерк Деймона:
Под надписью – очередная карикатура Деймона. Кёртис, выпучив глаза, с ужасом глядит на огромный секундомер в своей левой руке, в то же время остервенело мастурбируя правой. Зрачок его левого глаза гротескно скошен. Огромный, извергающий семя пенис нарисован с особым тщанием и густо заштрихован.
Кёртис спускает клочки послания в унитаз уже перед выходом из номера.
Когда он залезает в такси, там по радио звучит джаз – «Invisible» с первого альбома Орнетта, – и это помогает Кёртису расслабиться. Когда они поворачивают вправо со Стрипа, он садится вполоборота и вытягивает ноги по диагонали; в кабине пахнет сигаретами и мятой.
За рулем сидит араб лет шестидесяти, с гипсово-белой шевелюрой. Ведет машину спокойно и аккуратно. От него исходит уверенность, которой Кёртис невольно завидует. В карточке на прозрачной перегородке указано его имя – Саад, – а фамилию Кёртис не может прочесть без усилия, каковое ему предпринимать не хочется.
– Как идут дела? – спрашивает таксист.
– Пока неважно. Повсюду в пролете, – уже привычно отвечает Кёртис.
Таксист обвиняюще тычет пальцем в сторону «Миража» слева по ходу движения.
– Тогда вы поступаете правильно, покидая Стрип, – говорит он. – Очень разумный ход.
– Неужели?
– Именно так. Всегда полезно прошвырнуться по округе. Люди все время говорят о себе: «Ах, какой я везучий!» или «Ох, как мне не везет!» – но у каждого казино тоже есть свое везенье. Люди об этом забывают. Если у казино везучий день – типа крупье идет карта как по заказу, – вам надо перебраться в другое место. Глупцом будет тот, кто этого не сделает.
– Очень верное наблюдение.
На Индастриал-роуд светофор горит красным. Через перекресток катят чартерные автобусы. Орнетта Коулмана в эфире сменяет Арт Пеппер. Кёртис снова задерживает взгляд на карточке водителя.
– Вас зовут Саад? – спрашивает он.
– Да, Саад. Это мое имя.
– Вы мусульманин, Саад?
Водитель бросает на него жесткий взгляд через зеркало заднего вида; от прищуренных глаз расходятся глубокие морщины.
– Почему вы меня об этом спрашиваете, друг мой? – говорит он. – Может, вы из министерства внутренней безопасности? Думаете, я хочу взорвать одно из ваших казино, въехав туда на своем такси?
– Нет-нет. Дело в том, что мой отец – мусульманин. И он решительно не желает приезжать в этот город.
– А, понимаю. Ислам запрещает азартные игры.
Саад щелкает поворотником и выруливает на автостраду, уходящую в северном направлении.
– Я мусульманин, – говорит Саад, – но иногда я играю в рулетку. И еще иногда в видеопокер. Порой люблю пропустить бокал вина. Я не так часто совершаю молитвы, как следовало бы. Так что мусульманин из меня не самый лучший, это да. Вы сказали, ваш отец тоже мусульманин?
– Верно.
– Как Малькольм Икс?
– Да, типа того.
– Или Мохаммед Али? Карим Абдул-Джабар?
– Скорее, как Ахмад Джамал.
– Ахмад Джамал! Да! Очень хорошо. Или Тупак Шакур?
– Нет, – смеется Кёртис. – Только не Тупак Шакур. Не думаю, что Тупак был мусульманином. Его мама, возможно, была.
– Вы любите джаз? – Саад тянется к радио и прибавляет громкость. – Кул-джаз? Бибоп?
– Люблю. Мой отец играет джаз. На контрабасе.
Прежде чем вновь подать голос, Саад отбивает пальцами на потертом руле несколько тактов вместе с Филли Джо Джонсом.
– Я работал в ту ночь, когда застрелили Тупака Шакура, – говорит он. – Я был всего в миле от того места.
– Надо же!
– Выстрелов я не слышал. Но видел, как промчались копы. И «скорая помощь». Позднее видел черную машину, всю в дырках от пуль. То была жуткая ночь.
