Покончив со всем этим, он какое-то время стоит в прихожей, вслушиваясь в шелест мокрых шин проезжающих по улице автомобилей и скрип половиц под ногами беспокойно перемещающейся по комнате девчонки. Он пытается сообразить, что еще ему может понадобиться. Где-то в доме может быть припрятана наличка — а также ювелирные украшения или хорошие часы, — но сейчас он и так вполне при деньгах. Можно взять из кладовки какие-нибудь консервы, да только стоят ли они того, чтобы переть на горбу добавочный груз? Он медленно поворачивается, оглядывая стены и мебель. Дом вокруг него напоминает мертвую оболочку жилища, опустевшую морскую раковину, которую приспособила для своих нужд эта девчонка, забравшись в нее, как рак-отшельник.
Он прибыл слишком поздно, вот в чем беда. Возможно, явись он сюда несколькими месяцами ранее, до появления девчонки, все сложилось бы по-другому. А может, и нет. Может, к тому времени, когда «Зеркальный вор» попался ему на глаза в манхэттенском притоне, игра
Вешалка рядом с дверью увенчана рожками для головных уборов. Среди прочих там висит и твидовая шоферская кепка, которую носил Уэллс в ночь их первой встречи. Стэнли снимает ее с вешалки и примеряет на свою голову; кепка приходится почти впору — лучше, чем он ожидал.
Надев мокрую куртку, он закидывает на плечо отцовский вещмешок и покидает дом через боковую дверь. Останавливается во дворе, чувствуя, как холодный туман заползает за воротник, и представляя себе подъезжающую машину: как Уэллс и Сюннёве идут к дому, поддерживая слева и справа своего милого Клаудио с рукой на перевязи и ухмылкой на расквашенной смазливой физиономии. Все трое поднимаются на крыльцо, спеша попасть внутрь, вызволить из заточения Синтию, а потом произнести свои заклинания, сорвать с себя покровы и начать счастливую совместную жизнь — идеальная семья в идеальном мире. Стэнли воображает и самого себя там же и в то же время: как он крадется на звуки скрипучих кроватных пружин, стонов и смеха, с тяжелым черным пистолетом в руке и полчищами прибрежных призраков-шептунов за спиной.
И тут его посещает мимолетное осознание того, кто он есть в этот самый момент: отличный от тех людей, которыми он был раньше, и тех, которыми он когда-нибудь станет. В былые времена он поджег бы этот дом без малейших раздумий. И большинство его будущих воплощений поступило бы точно так же — сейчас он это понимает. Многие годы спустя — в минуты отдыха, в полудреме — он будет рисовать в воображении пожар, который мог бы здесь учинить, тем самым сотворив собственный финал этой истории. Он будет представлять себе картину этого пожара при взгляде с моря или с пролетающего самолета: охваченный ярким неровным пламенем дом на темном берегу и пляска теней вокруг. А в самом сердце огня, как сырое топливо, — эта девчонка. «Ад, — будет думать он в такие минуты, — я мог бы и впрямь низвергнуть тебя в ад».
Но то будет уже не он. Не сегодняшний он. Увы.
Когда через несколько минут машина так и не появляется, Стэнли вскидывает мешок на плечо, открывает калитку и выходит на узкую, омытую ливнем улицу.
В конце концов обнаруживается, что все божественное приводится к одному источнику, все равно как весь свет к первому и по себе самому светлому, а все изображения, какие есть в различных несчетных зеркалах, как бы во множестве отдельных предметов, сводятся к одному началу — формальному и идеальному, их источнику.
Рассмеявшись, Гривано просыпается — и потом еще долго сидит с открытыми глазами в нагретой дыханием темноте, пытаясь вспомнить, что же такого смешного было в его сновидении.
Накануне он покинул палаццо Морозини поздно ночью, однако сейчас чувствует себя полностью восстановившимся — для этого ему вполне хватает короткого сна. Откинув ногой одеяло, он встает, потягивается, извлекает из-под кровати ночной горшок.
