Гривано прочищает нос в ладонь, которую потом споласкивает за бортом. И вновь начинает ощущать запах лаванды.
— Как ты меня нашел? — спрашивает он.
— С большим трудом, по вашей же милости. В этих ваших посланиях было мути больше, чем в трюмной воде при сильной качке. Мне пришлось поплавать туда-сюда, пока не услышал вопли и шум драки. И тогда уже направился сюда. Что, бога ради, означал этот бред про какую-то штору?
— Послания? — переспрашивает Гривано. — А сколько их…
Обиццо прерывает его шиканьем. На очередном мосту впереди появляются огни. Гривано вновь заряжает арбалет и меняется местами с Перриной, устраиваясь на носу лодки. Короткая вспышка на западе — сначала Гривано принимает ее за свет в открывшейся двери таверны, но потом догадывается, что это был последний свет Луны на горизонте, промелькнувшей в створе одной из боковых улиц.
«Удачи тебе, — как будто говорит Луна. — Этой ночью я больше уже ничего не смогу для тебя сделать».
Факелы и лампы на мосту гаснут; теперь там маячат лишь темные фигуры. Гривано втягивает воздух носом, сглатывает кровь со слизью и прикладывает к плечу ложе арбалета. Сандоло рассекает черным килем подернутую дымкой воду, продолжая движение на север по каналу Иоанна Обезглавленного.
Именно образы, а не суждения, именно метафоры, а не утверждения определяют бо́льшую часть наших философских убеждений. Образ, пленником которого является традиционная философия, представляет ум в виде огромного зеркала, содержащего различные репрезентации, одни из которых точны, а другие — нет. Эти репрезентации могут исследоваться чистыми, неэмпирическими методами. Без представления об уме как зеркале понятие познания как точности репрезентации не появилось бы.
Спустившись в фойе отеля, Кёртис обнаруживает здесь толпу делегатов очередной конференции с чемоданами на колесиках и зачехленными лэптопами, которые выгружаются из двух только что подъехавших чартерных автобусов и растягиваются плотной очередью от тротуара перед фасадом через стеклянные двери до регистрационной стойки. У Кёртиса нет желания лезть напролом, и он останавливается рядом с армиллярной сферой, дабы переждать это столпотворение. Делегаты один за другим получают ключ-карты от номеров и присоединяются к своим, уже прошедшим процедуру коллегам, сопровождая все это радостными возгласами, рукопожатиями, хлопками по плечам, пародийно-спортивными комментариями и имитацией ковбойской пальбы из наставленных друг на друга указательных пальцев. Кто-то из них тащит большой картонный плакат с написанной кривыми буквами программой конференции.
Носитель объявления Кёртису не виден, за исключением ног в белых кроссовках да восьми согнутых пальцев, выглядывающих из-за краев плаката.
Потолок фойе также украшен фресковыми копиями старинных картин — Вероника, без сомнения, могла бы просветить его насчет оригиналов. Герой на крылатом коне готовится пронзить копьем огнедышащего монстра, у которого из пасти вывалился скованный цепями человек. Парень сжимает в одной руке скрипку с порванными струнами, а другой рукой обнимает нагую женщину. Другой парень играет на лире перед мощной крепостной стеной, верхние камни которой взлетают и кружатся в воздухе. Кёртис догадывается, что левитация камней вызвана звуками чудесной лиры, но не может понять суть этого действа: то ли парень таким манером возводит стену, то ли он ее разрушает. А в голубом небе над ним витает парочка богов: Меркурий со змеиным посохом и Минерва с головой горгоны на щите.
Наплыв делегатов спадает, и Кёртис наконец-то добирается до выхода, но там ему преграждает путь охранник в штатском, придерживающий дверь перед высоким седовласым мужчиной в черной кожаной куртке, который выглядит точь-в-точь как Джей Лено. Спустя секунду Кёртис понимает, что это и есть Джей Лено. Рука Кёртиса, которой он собирался толкнуть стеклянную дверь, все еще висит в воздухе. Лено на ходу ловит ее и пожимает.
