Григорию Аркадьевичу было уже 74, он был книгочей и винопей, выглядел породисто, был статен и не пах по-стариковски кислым. Он курил вишневый табак в трубке вишневого дерева и сам был каким-то вишневым, довольным, располагающим, носил куртки темно-бордового цвета, а штаны в мелкую, обычно зеленую клеточку заправлял в высокие ботинки на небольшой платформе. Часто поигрывал часами на массивной золотой цепочке, часы стояли, Григорий Аркадьевич их никогда не заводил. «Я остановил время. Мне так удобней». И правда, на свой преклонный возраст он совершенно не выглядел, видимо, подзаряжался от сравнительно молодой Хайнрике. Они на удивление совпали и вот уже сколько лет прекрасно дополняли друг друга. Хая, как называл жену Григорий Аркадьевич, раскрылась, стала намного женственней, приоделась, постриглась, заменила очки на линзы и стала подкрашивать глазки. Обрусела, с удовольствием пила водку вместо шнапса, слегка поругивалась матом и без особой нужды вставляла в свою речь поговорки, которые записывала в специальную книжечку. Стала абсолютно свободной и раскрепощенной, любила ночами плавать в озере и громко читать Бродского:
Но стихи стихами, Хая их любила, но профессионально занималась частушками и даже получила докторскую степень по теме «История России ХХ века в народных частушках». Это ли не было радостью для Григория Аркадьевича! Они к этой диссертации готовились вместе, просиживали часами в университетской библиотеке, ездили вдвоем по всей Германии, чтобы порасспрашивать стариков-эмигрантов за рюмочкой водки, и непонятно было, кто отдавался этому делу больше – Хая или Григорий. Радовались как дети, когда находили редкие:
– Ну вот, двадцатые годы, wie schon, какая прелесть! – заламывала руки Хая. – А у меня как раз мало двадцатых годов, это ж такая удача!
А потом в чьих-то архивных письмах находила хулиганские тридцатые годы:
При Сталине, конечно, частушки пели мало, боялись по-звериному, что за пару разухабистых строчек могли не только посадить, но и запросто лишить жизни, а вот при Хрущеве народ разошелся, стал писать на все темы с радостью и гордостью, но основной смысл был потоптать власть:
Они с Хаей вечно были на стреме – вдруг где услышат новую частушку или, наоборот, совсем забытую, тщательно ее записывали, часто с вариантами, и складировали, точнее, протоколировали в толстую кожаную книгу частушечного учета. Их жизнь в вечных поисках частушек приобрела какую-то удивительную естественность, не лишившись в то же время прирожденной интеллигентности, хотя и матерные они любили тоже.
