Нина знала, как будоражил юные души призыв свободы и равенства. Только за равенством шла месть и лилась кровь. А разве у красных есть это равенство? У живой жизни нет равенства, она каждую минуту погибает и возрождается.
— Живите, Нина Петровна, вам здесь будет хорошо, — сказал Мухин.
— Ты чего, Левко? — лукаво-удивленно спросила хозяйка. — У меня нема другого флигеля.
— Я в Морских казармах заночую, — ответил Мухин, отклонив ее намек.
— Так вы не вместе? — усомнилась Осиповна.
Оставив хозяйку размышлять над этой загадкой, Нина и Мухин направились в город. Теперь есаул ей не был нужен, и она предложила ему идти в Морские казармы или в штаб, смотря куда ему надо в первую очередь, а сама хотела попасть на Никольскую, в управление «Армия — населению». Но от Мухина ей избавиться не удалось. Он сказал, что впереди целый день и ему надо перед полетами погулять по городу с красивой женщиной.
— Вы ждете благодарности за Осиповну? — спросила Нина. — Может, к вечеру вы запоете о любви?
Она срезала есаула без всяких церемоний. Он и погас, до самой Никольской.
В управлении Нина разговаривала с капитаном Кочуковым, которого знала еще по Ростову. Но в глазах Кочукова она была беженкой, предательницей, прилетевшей в Крым поживиться. Маленький, широкоплечий, с черными глазками капитан стал допытываться, куда она дела новороссийскую шерсть, а Нина оправдывалась и вспоминала хаос эвакуации. Она чувствовала — ее выталкивают.
— Кто вас эвакуировал? — спросил он недобрым тоном.
— Фок! Меня эвакуировал Фок! — ответила Нина. — В чем вы меня подозреваете? Как вам не стыдно!
Кочуков отмахнулся:
— Да не шумите вы, ради Бога. Вы капиталистка, сейчас таким, как вы, дают разворачиваться. А нас, государственное учреждение, держат на голодном пайке.
В комнате с полуциркульными окнами еще находился какой-то человек в штатском, он и спросил Нину:
— Где все-таки вагон с шерстью? У вас есть оправдательный документ?
Чего он добивался? Она не заслужила таких речей.
— На моих глазах застрелили Романовского, — сказала Нина.
— За Романовского вы хотите выбить у нас кредит? — полюбопытствовал штатский. — Или право на вывоз товаров за границу?
— Я вернулась на родину, — сказала она. — Я хочу работать. Кто мне запретит работать? Вы запретите? Я вас не понимаю!
— Во имя «единой и неделимой», — усмехнулся штатский. — Вам никто здесь не поверит… Кто хочет работать, идет на фронт. Вы пошли бы в банно-прачечный поезд? Сейчас мы отправляем. Пошли?
— Это не совсем то, — ответила Нина.
— Вот! — раздраженно вымолвил человек. — Что там говорить!
Нина встала, подошла к нему и потребовала:
— Я сейчас вас ударю. Немедленно извинитесь!
— Вы с ума сошли?
Кочуков вскочил, схватил ее за руку:
— Успокойтесь… Это наш доктор. Он пессимист и циник. Не обращайте на него внимания.
— Пусть извинится, — повторила она. — У меня нет защитников: я русская.
— Я тоже не турок, — сказал доктор. — Я не хотел вас обидеть… Просто мы погибаем, все погибаем, все русские. История скажет: Россия погибла не столько от революции, сколько от спекуляции.
— Я не спекулянтка, доктор. Запомните это!
Доктор пожал плечами и отвел глаза, словно отодвинулся от Нины. Кочуков забарабанил пальцами по краю стола.
— Что же у вас происходит, скажите наконец! — вымолвила она. — Какой дьявол вас мучает?
Кочуков неохотно произнес:
— Я не понимаю, что происходит. Управление торговли и промышленности дает субсидии кому угодно, только не нам. Любому спекулянтскому лжекооперативу или предпринимателю. А нам, армейскому, государственному учреждению — только после скандала. Мы как сирота казанская.
— А вы тоже организуйте кооператив, — посоветовала Нина. — Давайте я организую под вашим крылышком какой-нибудь кооператив и будем жить по-современному. Как вам такая идея?
На Кочукова это никакого впечатления не произвело, а доктор снова придвинулся, сказал укоризненно:
— Зачем честным людям напяливать шутовскую маску?
Да этот доктор был больной! Как она раньше не разглядела? Больной офицерской благородной болезнью, которая всегда заканчивается жертвой. Жертвой и смертью. Во имя России, веры, народа.
Нина знала, что это такое. Но чтобы патриотизм был так убог, так беспомощен, так малоподвижен?
— Ладно, господа, — миролюбиво произнесла Нина. — Надо осмотреться. Не собираюсь ничего навязывать. Скажите прямо: я вам не ко двору?
— Вы согласны на банно-прачечный поезд? — спросил Кочуков. — Других вакансий у нас нет.
Однако Нина уже не чувствовала выталкивания. Возможно, они уже привыкли к ней, поняли, что она своя.
— Сверх штата можем взять, — добавил Кочуков, даря ей право считаться сотрудницей управления и питаться святым духом. — Согласны?
— Для начала? — уточнила она и подумала о Русско-Французском обществе, куда надо было теперь идти.
— Там посмотрим, — ответил капитан. — Булете работать вместе с доктором… Шапошников Михаил Михайлович, прошу. — Повел рукой в сторону доктора и потом — в сторону Нины, очертив образ какой-то связки.
