– Я слишком мелкая пешка, чтобы подниматься до такого уровня. Повторяю: я взяла у тебя револьвер, отвезла вас в земельный департамент и, пока вы там пропадали, передала пистолет киллеру и сказала, где и в котором часу он найдет Жоржет. Потом я нарочно подстроила столкновение с грузовиком, чтобы киллер успел отработать и скрыться с места преступления. Он же и вынул из сумочки Жоржет письмо. Вечером оно уже было в руках Гонсалеса. Киллера я никогда раньше не знала и вряд ли еще когда-нибудь увижу.
– Что Гонсалес делает на острове?
– Этого я не знаю, – ответила Элиза. – И не пытайся выкинуть меня из вагона, я все равно не смогу ответить на этот вопрос.
– Наркотики?
Она помолчала и ответила:
– Не думаю. Но ты зря забиваешь этим свою голову. Запомни… – Элиза прищурила свои и без того узкие глаза и медленно произнесла: – Запомни! Твой комиссар Маттос зубы обломает о Комайо. Так и передай ему мои слова. До него уже многие пытались раскусить этот орешек. И что? Где они? Кто куплен с потрохами и эмигрировал из страны, а кто не продался, тот лежит в земле и кормит червей. А с вами, чужеземцами, вообще никто считаться не будет. Вы здесь вне закона, и ваши жизни стоят меньше этой бутылки воды!
Молодец кошка! Сумела закончить допрос на оптимистической ноте. Она хоть и рассказала мне все, что я хотел знать, но в конце припугнула островом, этим неодушевленным бабайкой, и тотчас поставила точку, повернувшись ко мне спиной, тем самым реабилитировав свою растоптанную женскую гордость и высокосветское происхождение.
Мне ничего не оставалось, как тоже повернуться к ней спиной и зайти в вагон.
Я сел на свое место, закинул ногу на ногу, снова водрузил на голову шляпу и хотел было спокойно переварить все то, что услышал от Элизы, как взгляд мой упал на сложенную вчетверо карту Гуаякиля, которую я изучал незадолго перед встречей с кошкой. Если не ошибаюсь, я вложил в нее телеграмму от Дика, и ее голубой кончик торчал оттуда.
Я схватил карту и перетряхнул ее. Телеграммы не было. Я на всякий случай проверил сумку, карманы и даже заглянул в шляпу.
Слепая злость стремительно наполняла меня. Я исподлобья посмотрел вокруг себя, словно сидел в кругу подвыпившей компании, которая нехорошо подшутила надо мной. Средних лет мужчина, который сидел напротив меня, тяжело опирался локтями о подоконник и спал, выдыхая воздух в щель между толстыми губами. Справа, крепко прижимая к себе мелкую собачонку с плоской мордой и выпученными глазами, расположилась дебелая индианка.
– Вы не заметили, кто трогал мои вещи? – спросил я ее.
Женщина кинула на меня недобрый взгляд и, ничего не ответив, отвернулась. Собачка презрительно тявкнула. Пришлось будить мужчину. Тот резко поднял голову, заморгал дурными красными глазами, посмотрел в окно, вскочил и чуть было не кинулся к выходу.
– А? Что? Гуаякиль? – забормотал он.
– Нет-нет! – успокоил я его. – Мы еще не приехали. Извините, я только хотел спросить вас, не видели ли вы того, кто трогал мои вещи?
Мужчина очень медленно выходил из сна. Я подумал, что ему снилась какая-то гадость, и он в лучшем случае станет сейчас нести непереводимый бред. Но мужчина, с шумом выдохнув воздух, вытер несвежим платком взмокшее лицо и абсолютно уверенным тоном произнес:
– Видел. Продавец лимонада интересовался вашей картой. Он раскрыл ее, посмотрел и положил на место.
«Сука! – подумал я. – Выкину его из поезда вместе с Элизой!»
Я дважды прошел весь состав из конца в конец, но ни продавца лимонадом, ни Элизы не нашел. Они словно испарились.
– Ты только взгляни на эту красавицу! – первым делом крикнул Дик, завидев меня на причале, и кивнул на некогда белую, покрытую ржавыми потеками яхту, на носу которой неровными буквами было выведено: «PILIGRIM».
Он сидел на шляпке причального кнехта, дымил сигарой, и его вечное сомбреро кидало на бетон большую круглую тень. Я подошел к нему, кинул под ноги сумку и через голову стянул насквозь пропотевшую майку.
– Какой номер стоянки ты указал мне в телеграмме? – спросил я.
– Сто шестьдесят один, – заморгал глазами Дик, чувствуя, что сделал что-то не то.
– А это какой? – показал я рукой на цифру, написанную белой краской на кнехте.
Дик опустил голову и посмотрел у себя между ног.
– Сто шестьдесят… Ах, черт! Я все время смотрел сюда вниз головой! Конечно же, сто девяносто один! Прости!
Ухватившись за штаг, я прыгнул на корму яхты, прошелся по палубе, похлопал по мачте, заглянул в черный проем, ведущий в каюту, откуда шел сильный запах тухлой рыбы и водорослей. Дик молча наблюдал за мной и нервно качал ногой. Он чувствовал, что я недоволен его выбором.
– А получше яхты не было? – спросил я.
– Так я выбирал, чтоб подешевле, – пожал плечами Дик. – А чем тебе эта не нравится? Нормальная кастрюля, при попутном ветре за сутки до ста миль может пройти.
– В том-то и дело, что кастрюля. Где капитан?
– Пошел за лоциями… А вот он, кстати, бежит.
