– Тот, кого задержала инквизиция, не может ответить на обвинения, поскольку ему не сообщают, в чем они состоят. Не сообщают ему и имени доносчика. Его пытают… не буду рассказывать как. В Кастилии сейчас каждый живет в страхе.
– Им нечего страшиться Святой палаты, – отвечает Гертруда, – во всяком случае если они честные люди и ходят к мессе.
– Они боятся соседей. Старые враги сводят счеты.
Она переводит взгляд на него. Видит королевского советника, доброжелательного, уверенного в себе. Она не видит другого, которого он держит прикованным к стене: того, для кого забывать – изнурительная работа, кому снятся застенки, казематы и ублиетты. Такие люди подвержены приступам ночных страхов; когда они напуганы, то смеются.
– Милорд, – спрашивает она, – где Бесс Даррелл?
Судя по тону, Гертруда не знает, что показания Бесс сгубили ее семью.
Он говорит:
– Она в более счастливом месте.
Гертруда хватается за горло:
– Да простит вас Бог… вы же ее не убили?
– Вы считаете меня чудовищем?
Ему интересно услышать ее ответ.
Она говорит:
– Я гадаю, почему до сих пор жива. Мне твердят, что вы не убиваете женщин, но вы убили Анну Болейн.
– За это же вы на меня не в обиде?
– Если вы думаете обменять меня на мастера Уайетта, то, боюсь, император не…
– Быть может, вас и Маргарет Поль? – говорит он. – Ваша правда, вы не много потянете на весах. Ваш сын стоит куда дороже.
Гертруда поднимает голову:
– Умоляю, не разлучайте меня с ним.
– Мы надеемся, что император, определяя свою политику в отношении Англии, будет учитывать благополучие вас и вашего сына. Он говорит, что всегда печется о древних английских семействах.
Она говорит:
– Пророчица… вы ее помните? Вы по-прежнему меня вините за то, что я к ней ездила. Я клялась и клянусь снова, что не желала дурного.
Она начинает плакать. Он подает ей платок.
– У меня умирали маленькие дети. Милорд супруг винил меня: «Такие хилые наследники в такие трудные времена, одного сына мало». Пророчица обещала передать мою просьбу Пресвятой Богородице. Она уверяла, что ее молитвы исполняются.
Он вспоминает Бартон у позорного столба, ее широкое деревенское лицо, красное от ветра, толпу лондонских зевак. Вспоминает Мора подле себя, как тот кутался в плащ и тер заледеневшие руки; зима, наверное, была как в этом году. Говорит мягко:
– Они же не исполнились, да? Но спасибо, что сказали. Король может изменить свое к вам отношение. Материнское сердце. Он поймет.
Она сморкается. Он говорит:
– Если вам есть что мне сказать еще, советую облегчить душу покаянием. Про Томаса Мора, например. Про епископа Фишера.
– Зачем? Их нет в живых.
– В Риме о них говорят так, будто они только что вышли из комнаты.
Им приносят вино в серебряных кубках, как пристало их рангу. Он вежливо откланивается. Тюремщик берет его под локоток и ведет по винтовой лестнице туда, где сидит на соломе монах-ирландец. Его перехватили в море с письмами к императору, и теперь узник ждет, когда начнутся муки чистилища. Если придут захватчики, ирландские подданные короля впустят их с черного хода.
Он спрашивает тюремщика:
– Узник говорит?
– Уверяет, что знает только ирландский.
– Отправьте его в Остин-фрайарз. У нас есть переводчики.
Он набирает в грудь воздуха и идет к узнику, держа в руке изъятые у того письма. По счастью, монах не успел выбросить их в море.
Ризли бы взломал шифр за десять минут. Уайетт – еще быстрее. Но пока те в руках императора, проще ломать людей.
По приказу из Брюсселя в нидерландских портах задержаны английские суда. Однако испанские купцы покидают Лондон, а он знает, как быстро среди торговцев распространяется паника. Они говорят на разных наречиях, но язык денег понятен им всем.
Король говорит, если они конфискуют мои суда, я конфискую их; я задержу все испанские корабли в наших водах.
Есть другой способ, говорит он, не лучше того, что предлагает ваше величество, просто в дополнение. Издать указ, по которому с проживающих здесь иностранцев снимаются дополнительные налоги и пошлины, – теперь они будут платить не больше англичан. Это, надеется он, убедит их пересидеть нынешнюю бурю в гавани, а не грузить жен и пожитки на ближайший корабль.
Зовите-меня передает слух: будто бы агенты Рима отравили молодого герцога Клевского. Бога ради, пишет мастер Ризли, уговорите нашего государя быть внимательнее к своему окружению. И вы, сэр, тоже будьте осторожны.
Посол Шапюи сильно хромает.
– Я. Вы. Ваш король, – говорит он. – Можно подумать, это нация калек, Томас. Все дело в климате.
– В Брюсселе такие же дожди.
Эсташ соглашается:
– Я не смогу доехать до Дувра верхом. Мне придется нанять конный паланкин.
– Давайте я этим займусь. И вашим багажом тоже.
Посол кланяется. Они садятся за великопостную трапезу. Шапюи еле притрагивается к еде. Быть послом в Англии не великая радость – варварский язык и, как сказал Шапюи, погода, но, по крайней мере, он рассчитывал по окончании срока отбыть торжественно, с королевскими дарами.
