Зеркало и свет полностью

– Он боится, что вы отсюда выберетесь, – отвечает Рейф. – Поставил сильную охрану. Однако меня воинственным не считает.

– Что, по его мнению, я ему сделаю, если отсюда выберусь?

– Вот письмо Кранмера, – говорит Рейф. – Я подожду.

Он идет с письмом к окну; очков у него нет, надо сказать, чтобы прислали из дома. Разворачивает бумагу. Она как будто дрожит. Кранмер, узнав об измене, выражает разом изумление и скорбь: «…столь возвышенный Вашим Величеством, имевший опору единственно в Вашем Величестве, любивший Ваше Величество, как я всегда полагал, не менее, чем Бога… служивший Вашему Величеству без оглядки на чье-либо неудовольствие; слуга престола, мудростью, усердием, верностью и опытом, по моему убеждению, не имевший равных в истории королевства… я любил его как друга, каковым почитал, но более всего за ту любовь к Вашему Величеству, какую, мне думалось, я в нем видел…

…однако теперь…»

Он поднимает голову:

– Ну вот, началось… с одной стороны… с другой стороны…

«…однако теперь, коли он изменник, я сожалею, что ко- гда-либо питал к нему любовь и доверие… и все же я глубоко скорблю…»

Он складывает письмо. Из складки сочится страх. Говорит:

– Ты должен понять, Рейф, мы с Кранмером давно условились: если один из нас падет, другой будет спасать себя.

– Возможно, сэр. Но я считаю, он должен был пойти к королю. Если бы жизнь архиепископа была в опасности, неужели вы остались бы в стороне? Вот уж не думаю.

– Не заставляй меня отвечать на вопросы. Я отвечал на них весь день. Кранмер действует в соответствии со своей натурой, иного от человека требовать нельзя. Рейф, что сталось с моим портретом? Тем, что написал Ганс?

– Хелен его забрала, сэр, и надежно спрятала.

– Где «Книга под названием Генрих»?

– Мы ее сожгли. До прихода Ризли мои люди проверили весь дом. Мы много чего сожгли, а пепел высыпали в сад.

– Отсутствие само по себе говорит красноречиво.

– Однако невразумительно. Не думаю, что против вас сумеют выдвинуть хоть одно существенное обвинение. Джон Уоллоп прислал из Франции письмо с тем, что смог наскрести. По его словам, там все говорят, что вы намеревались сделаться королем. – Рейф опускает голову. – Франциск прислал письмо, король велел мне перевести его на английский и зачитать совету. Мне самому.

– Это было испытание. Надеюсь, ты его прошел.

– Франциск пишет, теперь, когда вы убрали Кромвеля, мы вновь можем быть друзьями. Я уверен, именно это он обсуждал с Норфолком в феврале. Посему неудивительно, что они с Гардинером так осмелели. Все их тайные совещания, обеды и маски… ну и разумеется, у них эта девица, которую они выставляют перед королем.

– Рейф, – говорит он, – ты принесешь мне еще книг? Петрарку, его «О средствах против превратностей судьбы». Томаса Лупсета, его «Искусство умереть достойно».

Лупсет был наставником кардинальского сына. И трактат свой написал вовремя, ибо умер в тридцать пять.

Рейф говорит:

– Не отчаивайтесь. Не сдавайтесь, умоляю вас. Вы знаете, что король действует под влиянием порыва…

– Правда ли это? Мы всегда так говорили.

Однако, возможно, королевские капризы имели одну цель: заставить нас работать и надеяться. Анна Болейн до последнего вздоха верила, что Генрих передумает. И умерла в растерянности.

После ухода Рейфа он возвращается к письму Кранмера и видит вопрос, который архиепископ оставил Генриху для размышления: «Кому Ваше Величество будет доверять впредь, если Вы не можете доверять ему?»

В тот вечер он садится писать королю. После Рейфа приходил Фицуильям с новыми обвинениями. Он проглядел их наскоро: изменнические речи, сговоры, интриги и – что уже не совсем неожиданно – разглашение королевских неудач в спальне королевы.

– Но ведь все знали, – ошарашенно произносит он. – И Генрих разрешил мне поговорить с вами и с приближенными Анны.

– Он этого уже не помнит, – отвечает Фицуильям. – Считает, вы его выставили на посмешище.

Фицуильям пробыл у него полчаса и ни разу не взглянул ему в лицо, пока не поднялся, чтобы возвращаться домой к ужину.