Вера поднимает руку, словно отталкивая от себя этот взгляд, делает шаг назад, туда, к лестнице, и всей тяжестью опирается о перила. Тонкие перила трещат. И последнее, что она видит — нестерпимо синее, стеклянное небо над головой. И вдруг стеклянное небо трескается. Большие куски синего стекла со звоном и грохотом летят вниз, прямо на землю, прямо на Веру…
Веру перенесли в дом. Она лежит на диване в той самой комнате, где только что шила, и на столе у окна все еще белеет маленькая кофточка, а в спинке кресла вколота иголка с длинной извивающейся ниткой.
Люка стоит на пороге и смотрит на сестру. Верины открытые глаза бессмысленно устремлены прямо вверх, в потолок, лицо бледно и неподвижно, запекшиеся губы полуоткрыты. «А-а-а», — ни на минуту не прерывается крик. Неужели это кричит Вера? Разве нельзя ее унять?
Екатерина Львовна и горничная суетятся. Арсений побежал за доктором.
Вера все кричит.
— Сейчас, сейчас, Верочка, подожди. Сейчас, ради Бога, — Екатерина Львовна расстегивает Верино платье, мочит ей лоб холодной водой. — Сейчас, Верочка. Как это случилось, Люка? Отчего?..
— Я не знаю, — растерянно говорит Люка. — Она, кажется, хотела зайти в беседку и оступилась… Я не знаю.
— Верочка, Господи, Верочка, не кричи так…
Наконец доктор. Дверь в гостиную закрывается. Туда нельзя. Люка садится на диван и ждет. Арсений с перекошенным бледным лицом шагает из угла в угол. Люка прижимает руки к груди.
— Арсений, что это было?
Но он только молча отмахивается от нее. А крик все продолжается. Пробегает прислуга с полотенцами.
— Арсений, — спрашивает Люка, — Арсений, я не понимаю. Вера….
Арсений останавливается перед ней, смотрит на нее с ненавистью:
— Отстаньте, — говорит он сквозь зубы, — это из-за вас, из-за вас…
Опять пробегает горничная, неся подушки и простыни. И вдруг становится тихо. Люка вытягивает шею. Слышны только слабые стоны.
Люка осторожно открывает дверь. На полу миска с водой, полотенца, на докторе белый халат, и на белых подушках Верино бледное лицо. Лихорадочные горящие глаза останавливаются на Люке.
— Будь ты проклята! — Верин голос звучит хрипло. — Будь проклята! Будьте вы прокляты!
— Верочка, — ужасается Екатерина Львовна.
— Прокляты, прокляты! — злобно и настойчиво повторяет Вера.
— Верочка…
— Прогони ее, мама! — вдруг вскрикивает Вера. — Не пускай! И к гробу не пускай! Она мне мертвой глаза выткнет! Будь она проклята!
— Уходи, уходи, — Екатерина Львовна испуганно выталкивает Люку и захлопывает дверь.
— Мама, — кричит Вера, — это они убили меня! Она и он! Будь они прокляты! Прогони, прогони его!
— Сейчас, сейчас, Верочка. Не волнуйся. Доктор, скажите, что ей вредно волноваться.
Дверь снова отворяется.
— Я прошу вас, — губы Екатерины Львовны дрожат и дергаются. — Уходите сейчас. И никогда… никогда, — она ловит воздух ртом, как рыба на песке, и не может кончить.
Слушаюсь, — Арсений низко кланяется ей и выходит на террасу.
— Мама…
Но Екатерина Львовна даже не поворачивает головы, как будто Люки вовсе нет.
— Будьте вы прокляты, прокляты! — несется надрывающий хриплый шепот. — Прокляты, прокляты!..
Автомобиль останавливается перед калиткой. Из Парижа приехал доктор. Снова открывают и закрывают дверь, снова горничная пробегает мимо Люки с бельем и горячей водой.
Стоны совсем стихли, и Вериного голоса больше не слышно. Из-под двери тянет неприятный сладковатый запах. От него во рту медный вкус, язык как-то странно распухает, и небо, ставшее тоже медным, уходит далеко верх. «Хлороформ», — догадывается Люка и с отвращением закрывает рот и нос платком.
И снова автомобиль. Это Володя. Он бежит, спотыкаясь, по саду.
Екатерина Львовна выходит к нему навстречу.
— Вера… — он задыхается. — Вера… жива?
И дверь за ними закрывается.
Люка сидит на диване. Ноги затекли, и голова болит от хлороформа. Но она боится встать, боится двинуться. Она смотрит, не отрываясь, на белую дверь. Это необходимо. Она должна. И нельзя ни на минуту закрыть глаза. Который теперь час? Наверное, уже поздно. Хочется есть, но разве можно думать о еде?
Там, у Веры, зажгли свет, из-под двери желтеет узкая полоска. Люка сидит в темноте на диване. Направо чуть светлеет окно. И за ним, прижавшись к стеклу, чье-то лицо. Люка вздрагивает. Ей страшно. И успокаивает себя — это только кажется. Нет. Черные блестящие глаза смотрят прямо в комнату, прямо на нее, и губы Шевелятся, словно зовут: «Люка». Это Арсений. Но Люка делает вид, Что не замечает его. Он поднимает руку, тихо стучит в стекло. Какое у него бледное страшное лицо. Люка отворачивается, чтобы не видеть.
Входит Владимир.
— Люка, Люка, вы здесь…
Люка встает, затекшие ноги плохо слушаются, и спина ноет.
— Володя, я здесь. Дайте мне руку.
— Люка, — шепчет он в темноте, сжимая ее пальцы. — Люка, надо молиться. Будем молиться. Вы еще ребенок, у вас чистая душа. Бог вас услышит. Будем молиться, Люка, и она не умрет.
Люка становится рядом с ним на колени.
— Читайте молитвы, Люка. Все, что знаете. Я не умею.
— Отче наш… — читает Люка и, кончив, останавливается.
