Было около трех часов ночи. Анна поднялась в свою комнату. Некоторое время посидела на кровати, глядя на себя в зеркало. Распущенные волосы, разрумянившееся со сна лицо, бретелька рубашки сползла на плечо… В голове мелькнула мысль, заставившая Анну улыбнуться и потянуться. Она залезла под одеяло, свернулась калачиком и заснула, но проснулась через несколько, как ей показалось, минут – освещение в комнате не успело измениться. Впрочем, это могло быть из-за дождя.
Она проснулась оттого, что в комнате кто-то находился. Кто-то – и в этом Анна могла бы поклясться – только что, осторожно ступая, подошел к кровати, сел на нее, под ним мягко подался пружинный матрас, а потом неведомый гость лег так же мягко, осторожно, словно огромный кот. И теперь этот человек лежал у нее за спиной, за спиной, напрягшейся от ужаса, но был ли это человек? Анна чувствовала ровное тепло, слышала легкое дыхание и даже, кажется, биение чьего-то сердца, но, возможно, это всего лишь тепло калорифера, ее дыхание и ее собственное сердце.
Тем более что когда она, собравшись с силами, повернулась – никого рядом с ней не было. Ночной гость, легший в ее постель, мог оказаться сонным мороком, или, может, ласковым домовым, или застенчивым инкубом…
Анна решила испечь торт, хотя для кого, для чего она бы стала это делать? Но поспевала в тенистых уголках парка малина – мелкая, полудикая, но какая же сладкая. Анна испекла коржи, сбила сливки, разыскала в шкафах забытый пакетик желатина с подходящим к концу сроком годности и уже раскладывала алые ягоды на глянцевой поверхности торта, когда раздался звонок. Она решила, что Настя вздумала наведаться по-соседски. Раньше Настя тоже забегала, но Анна не ощущала ничего, кроме досады, соседка была глуповатой, самодовольной, разговаривать с ней – все равно что жевать фруктовую жевательную резинку, ни вкуса, ни пользы, и челюсти устают. На этот раз Анна даже обрадовалась – будет кого угостить тортом, – сняла передник, пригладила волосы и побежала открывать.
Только на пороге оказалась не Настя. А Алексеев.
–Пустишь меня? – спросил он у оцепеневшей Анны. Как будто она могла не пустить.
А ведь правда, могла.
–Конечно. Я испекла торт. Вы… будете есть торт?
–Мне казалось, мы перешли на «ты», – напомнил Алексеев.
–Да. Да, конечно. – Анна покрутила у собственного виска ножом в потеках крема, и Алексеев неодобрительно поморщился. – Я как-то забыла.
–Немудрено. Ты себя сейчас как чувствуешь?
–Спасибо. Отлично. Чай, кофе?
–Чай, пожалуйста. И все же, Анна. Мне хотелось бы поговорить.
–Мы уже разговариваем.
–Мы разговариваем не о том. Чай, торт… Я хотел бы разобраться. Что же все-таки с тобой произошло?
–Зачем? – удивилась Анна.
–Затем, что…
–Тебе с сахаром? С лимоном?
–Да. Нет. Да погоди ты со своим лимоном, что ты с ним носишься, как мартышка!
Алексеев наконец взорвался. Впрочем, на операциях он был еще более раздражительным, и Анна слыхивала от него кое-что покрепче «мартышки». Но потом Алексеев всегда извинялся.
–Что ты хочешь знать?
–Я хочу понять, что ты делаешь со своей жизнью?
–Ничего, – ответила Анна. – Я – как все. Училась, потом работала. Потом случилось… Вот это. Не спорю, с того момента все немного изменилось. Но скоро войдет в обычную колею.
–И что ты думаешь делать? Как видишь эту колею?
–Разберусь с наследством. Съезжу куда-нибудь отдохнуть. Потом подготовлюсь к институту. Поступлю. Как ты думаешь, я могла бы стать хирургом?
–Хирургом? – удивился Алексеев. – Думаю, нет. Не сейчас.
–Почему? – в свою очередь, удивилась Анна.
–Ты слишком боишься ошибиться. Если бы я был психоаналитиком, то смог бы проанализировать твое поведение, помочь тебе разобраться. Но поскольку у меня нет специального образования, то я просто скажу, что думаю. Видимо, ты ненамеренно разрушаешь себя, потому что чувствуешь свою вину в чем-то. Если не хочешь, если сама не знаешь – не говори, не отвечай. Только не убегай больше, не отгораживайся от меня…
Анна замерла с куском торта на лопатке. Кажется, корж не очень хорошо пропитался… Но что это – Алексеев едва ли не в любви ей объясняется?
–Позволь тебе помочь, – сказал он, чтобы, видимо, уточнить свои намерения. – Мне кажется, вопреки твоим уверениям, что с тобой далеко не все в порядке. Ты дорога мне, и я хотел бы…
Да. Это было решительное, несколько старомодное объяснение.