Маркиз проехал вдоль Сены и свернул на старый каменный мост. Река ярко сверкала в лучах утреннего солнца. Однако в полутемном дворе крепости стоял тяжелый затхлый воздух, пронизанный атмосферой тревоги и мщения. Охранники и конюхи, суетливо выполнявшие свою обычную работу, казалось, чувствовали бремя вины за то злодеяние, которое им предстояло совершить. Убийство короля было варварским поступком, но казнь королевы — хрупкой женщины и матери двоих детей, венценосной особы, еще недавно восседавшей на французском троне — даже эти смутьяны воспринимали как что-то глубоко постыдное.
Кругом царила суматоха. Лошадей запрягали в повозки. Жандармы зачитывали списки тех, кого следовало казнить этим утром. Людей сгоняли к телегам. Адвокаты разыскивали своих осужденных клиентов. Воспользовавшись этой неразберихой, Сант-Анджело быстро прошел через двор. Он знал, где размещались «королевские покои». Взглянув вверх, маркиз увидел узкое окно ее камеры — не только зарешеченное, но и частично заколоченное досками. Вход в башню охраняли двое солдат. Он показал им письмо с печатью трибунала. (Эту печать маркиз собственноручно сделал несколько недель назад и послал, как дар патриота, на имя Фукье Тенвиля, главного обвинителя в деле против королевы.) Солдаты встревоженно хмурили лица, обсуждая достоверность документа.
— Быстрее! — нетерпеливо прикрикнул маркиз. — Вдове Капет назначено последнее причастие.
Слова «вдова Капет» жгли его язык, как угли, но именно так теперь суд называл королеву. Это была фамилия одного из предков Людовика XVI.
— Она уже отказала вчера одному священнику, — сказал солдат.
— Тогда она еще не знала, что сегодня ее познакомят с гильотиной.
— Пленница сказала, что любой священник, променявший верность королю на конституцию, больше не является для нее духовным пастырем.
— Я уже слышал этот бред и хочу услышать еще из ее собственных уст, — ответил Сант-Анджело под звонкий бой часов на башне. — Так вы пропустите меня? Или будете объяснять обвинителю, почему вдова опоздала на казнь?
Он сделал вид, что собирается уйти. Солдаты нехотя открыли двери. Приподняв полы сутаны, он бегом поднялся по винтовой лестнице. На следующем этаже два охранника пытались оттащить осужденного мужа от его рыдавшей жены. Маркиз помахал им письмом и поднялся к еще одной зарешеченной двери. Там Сант-Анджело снова предъявил письмо, но поскольку тюремщик не мог читать, он достал кошель и насыпал горсть монет в обветренную руку мужчины.
Поднявшись еще выше, он прошел мимо нескольких камер, где содержались находившиеся под следствием пленники. В Консьержери имелись помещения разных уровней комфорта. Например, высокородным и привилегированным гражданам, способным раздавать необходимые взятки, предоставлялись удобные комнаты с кроватями, столами и письменными принадлежностями. Менее богатых селили в «пистоли» с железной койкой и столом. А для простых людей (именуемых «навоз») отводились подземные камеры с гнилой соломой на полу и вечно сырыми из-за близкой Сены стенами. В прежние времена пленников оставляли умирать от недоедания и инфекционных болезней, свирепствовавших в мрачных подвалах. Сейчас процесс ускорялся гильотинами на площади Революции.
Сант-Анджело знал, что королеву разместили на самом верху башни. Это было сделано не из жалости к ее здоровью, а для обеспечения надежной охраны. Он поднялся по еще одной лестнице и увидел у входа в камеру двух вооруженных жандармов. Маркиз, замедлив шаг, достал из кармана требник.
— Я должен принять у пленницы последнее причастие.
— А мне до фонаря вся ваша показуха, — фыркнув, ответил один из жандармов. — Если хотите, заходите и говорите с гражданином Эбером. Он внутри.
Маркиз не рассчитывал на такую встречу. Из всех кровожадных волков революции Жак Эбер был наихудшим негодяем. Назвав себя главой Комитета общественного спасения, он выпускал газету с самыми грязными и клеветническими статьями, распространявшими отвратительную ложь о королеве Франции. Претендуя на роль лидера санкюлотов, он повсеместно заявлял: «Я обещал вам голову Антуанетты! Если Трибунал будет медлить, я сам отрублю ее своей саблей!» Очевидно, он решил проследить за казнью королевы.
Маркиз пригнул голову и вошел в помещение. (Эбер намеренно велел опустить косяк, чтобы Мария Антуанетта, выходя к судьям и представителям собрания, склоняла перед ними голову.) В передней комнате находились трое мужчин — комиссар и два его помощника.
— Кто вы? — повернувшись к Сант-Анджело, спросил Эбер.
Он, как обычно, сжимал одной рукой эфес шпаги, висевшей на его боку. Маркиз передал ему письмо и подождал, пока глава комитета прочитает его. Красноватые и близко сведенные к переносице глаза придавали Эберу сходство с крысой. Он постоянно что-то жевал. Его темные и мокрые от пота волосы были подвязаны на затылке трехцветной кокардой.
— Я никогда не видел вас в Собрании, — подозрительно прищурившись, произнес Эбер. — К какому из продажных орденов вы принадлежите?
— Я следую пути святого Франциска.
— И почему вы думаете, что Капет захочет беседовать с вами?
