Чтобы ускорить сбор информации, Дэвид оставил Оливию в библиотеке «Лоренциана», а сам совершил десятиминутную прогулку, пройдя по пьяцце Сан-Марко до Академического архива, где хранился Кодекс 101, S — еще один черновой вариант автобиографии Челлини. В бытность свою фулбрайтовским стипендиатом он познакомился с директором архива, профессором Риччи. Хотя с тех пор прошло много времени, профессор ничуть не изменился. Вместо дряхлого старика, которого он ожидал увидеть, перед ним появился все тот же бойкий пожилой мужчина в своих неизменных тапочках и с хвостиком футболки, торчащим из штанов. Шаркая ногами, он буквально скользил по гулким коридорам и залам Академической библиотеки, основанной в 1561 году самим Козимо де Медичи. Кожа профессора была такой же желтой и морщинистой, как древняя бумага.
— Значит, вы решили написать статью о нашем Бенвенуто? — спросил Риччи в той панибратской манере, с какой флорентийцы относились ко всем своим легендарным мастерам.
Он придвинул к Дэвиду манускрипт и с гордостью осмотрел кабинку, в которой они сидели.
— В «Лоренциане» тоже имеются хорошие документы, — ухмыльнувшись, добавил профессор. — И доктор Валетта неплохо справляется со своей работой. Но у них там церковная лавочка, а мы сродни музею!
Дэвид понял, что наблюдает межведомственное соперничество.
— Там правят бал предрассудки! А у нас в Академии торжествует разум.
Дэвид улыбнулся.
— На самом деле я не пишу статью о Челлини, — признался он. — Мне нужно найти доказательство того, что им был сделан некий предмет. Медальон, на лицевой стороне которого изображена Медуза.
Синьор Риччи почесал седую щетину на подбородке и задумчиво сказал:
— Я никогда не слышал о таком медальоне. Он делал голову Медузы, но только один раз. Для статуи Персея. — Профессор покачал головой. — Мне кажется, вы ошибаетесь, мой друг.
Это было последнее, что хотел услышать Дэвид. Если медальона никогда не существовало, он не сможет заставить миссис Ван Оуэн выполнить обещание. Он не сможет заявить претензии на деньги — тем более что она не предлагала утешительный приз. И, что самое главное, эта женщина откажется от своей клятвы… и не будет спасать жизнь Сары. Нет, Дэвид не мог выпустить ту тонкую соломинку, за которую цеплялся. У него не оставалось выбора.
Когда синьор Риччи пожелал ему удачи и побрел в соседний зал, Дэвид открыл Кодекс 101, S и прочитал хорошо знакомое обращение к музе: «Все люди всяческого рода, которые сделали что-либо доблестное или похожее на доблесть, должны бы, если они правдивы и честны, своею собственною рукою описать свою жизнь».[6] Внезапно он почувствовал, как мала была надежда отыскать что-то новое. Хотя манускрипты немного отличались — там одним словом, здесь двумя, — они представляли собой почти идентичные копии, которые описывали одни и те же приключения и чудесные предметы. Сопоставление текстов являлось обязательным этапом исследований. Но что делать дальше? Эта мысль не давала Дэвиду покоя.
Он аккуратно перевернул страницу, написанную черными чернилами, которые после нескольких столетий приобрели коричневый цвет. Его взгляд пробежал по абзацам, выискивая что-то новое — какой-либо намек на другой пассаж, отличавший эту копию от остальных. Проработав три дня с Оливией Леви, он теперь нуждался в собеседнике, с которым мог бы консультироваться и обсуждать возникшие идеи. Хотя научная работа обычно предполагала полное одиночество, он быстро привык к компании и обмену возникавшими мнениями. Оливия всегда была открыта для любых направлений поиска — не важно, насколько перспективных. И почти в каждом случае она улучшала предложенные им варианты. Она обладала огромными познаниями в искусствоведении, и Дэвиду не удавалось отыскать такие темы, по которым у Оливии еще не сложилось бы твердого мнения. Кроме того, она была очень разговорчивой.
И вот теперь он скучал по ее уму, эрудиции и — если говорить начистоту — по ее присутствию. Ему нравилось смотреть, как она, свернувшись калачиком и поджав колени, сидела в соседнем кресле. Поглощенная текстом книги, Оливия не замечала взгляда Дэвида, лишь однажды, поймав его, она строго спросила:
— Тебе что, больше нечем заняться?
Он так смутился, что не нашел нужных слов для ответа. Оливия засмеялась.
— Все нормально. Я так понимаю, что в твоей американской натуре очень много итальянских черт.
К тому времени они уже перешли на «ты». С каждым днем она нравилась ему все больше и больше.
Одолев половину манускрипта, Дэвид потер уставшие глаза. Внезапно он услышал шарканье тапочек и, приподняв голову, увидел профессора, державшего в руках груду старых папок с неподшитыми страницами. Они опасно раскачивались, угрожая упасть на пол. Но ему каким-то чудом удалось донести их до кабинки Дэвида. Опустив документы на стол, он ухватился рукой за спинку кресла.
— Что это? — спросил Дэвид.
Профессор Риччи перевел дыхание и с гордостью ответил:
— То, что вы никогда не найдете в «Лоренциане». Это отчеты по домашнему хозяйству Козимо де Медичи.
