Черт, какие же они прочные! Руками разорвать не получится… Она схватила штук пять или шесть, добавила еще две, собралась уходить и вдруг увидела обложку из искусственной кожи, в которой мадам Бельмонт хранила открытки и письма. Она открыла ее и увидела фотографию отца, свадебное фото родителей, письма с войны, положила архив на матрас, снесла вниз половину простыней и вернулась за остальными с джутовым мешком. Поколебавшись – недолго! – захватила бумаги, выбежала из дома, поймала такси на углу и дала шоферу адрес биржи.
На улице быстро темнело. Водитель рассуждал о текущих временах и талонах на бензин, усталая Луиза рассеянно кивала.
– Нет, вы только посмотрите, сколько в Париже беженцев! Куда их девать, ума не приложу…
Людей и правда было очень много, они шли пешком с чемоданами и узлами, не глядя по сторонам.
Луиза читала пожелтевшие открытки из приморских санаториев, подписанные дядей Рене, братом отца, умершим в 1917 году. У него был потрясающе красивый каллиграфический почерк с завитушками и изогнутыми прописными буквами. Вся переписка родителей датировалась 1914–1916 годами.
«Моя дорогая Жанна, – писал ее отец, – здесь жутко холодно, даже вино замерзло».
Или: «Мой товарищ Виктор ранен в ногу, но врач пообещал, что все будет в порядке, чему он, понятное дело, страшно обрадовался». И подпись: «Твой Адриен».
Мадам Бельмонт начинала свои письма словами «Дорогой Адриен» и рассказывала мужу, как живет: «Луиза учится очень усердно… Цены у нас все время растут… У мадам Ледлинже родились близнецы…» Подписывалась она: «С любовью, Жанна».
В первый момент Луиза испытала неловкость из-за того, что вторглась в чужую историю, но любопытство и удивление возобладали. Она вспомнила, как ее мать сидела у окна и дни напролет смотрела в пустоту, и вот нашла в письмах не приметы большой утраченной любви, превратившей мадам Бельмонт в неврастеничку, а плоские фразы, мужское самодовольство и женскую скуку.
Луиза смотрела в окно на парижский пейзаж и силилась понять, почему не почувствовала в словах отца и матери настоящей нежности и как получилось, что мадам Бельмонт навсегда затосковала после смерти мужа.
Луиза захлопнула обложку, и на пол упала карточка.
Она помедлила. Опустила глаза. И прочла задом наперед: «Отель „Арагон“, улица Кампань-Премьер».
Большой зал Биржи труда был пуст. К концу дня беженцев увезли в центр перераспределения, находился он вроде бы под Лиможем, но точно никто не знал.
Луиза положила простыни на пол, не стала никого предупреждать, вышла и подозвала такси, махнув рукой, в которой была зажата визитка отеля, не выходившего у нее из головы.
Она попросила высадить ее на бульваре Монпарнас и дальше пошла пешком, проделав в обратную сторону путь, которым несколько недель назад бежала, голая и потерянная, а вслед ей гудели машины, и прохожие провожали изумленными взглядами…
За стойкой портье никого не оказалось.
Луиза подошла ближе, чтобы рассмотреть вывеску с эмблемой отеля, и поняла, что это новый вариант с арабесками в испанском стиле, более современный.
Интересно, когда его сделали?
Появление старухи застало ее врасплох. Она выглядела все такой же суровой и высокомерной в мантилье, черном платье с перламутровыми пуговицами и съехавшем набок парике.
Луиза тяжело сглотнула, услышав ее голос:
– Добрый вечер, мадемуазель Бельмонт…
Взгляд у нее был хищный, она излучала злобу.
– Там нам будет удобней… – сухо произнесла она, указав на маленький салон, примыкавший к холлу.
Мост рухнул. Габриэль с Ландрадом сорвались с места, под косым дождем шрапнели догнали товарищей, бежавших куда медленнее, и промчались мимо горевшего грузовика. Макушки всех росших вокруг деревьев были срезаны, стволы посечены на высоте человеческого роста, а уходившая вглубь чащи дорога зияла воронками.
Они добрались до позиции, где совсем недавно стояли части 55-й дивизии, на поддержку которой их прислали, и не обнаружили ни одного человека.
Отсутствовали подполковник, ругавшийся на нехватку боеприпасов, весь его штаб и стоявшие лагерем солдаты. Остались только брошенные палатки, в грязи валялись разбитые пулеметы, по воздуху летали документы. Горел грузовик-тягач, выделяя едкий дым. Эта военная пустыня воняла отречением.
Габриэль бросился к посту связи, от которого остались две разбитые рации, провода были перерезаны. Конец. Они остались одни в целом мире. Он отер рукавом липкий пот со лба.
Обернувшись на шум, они увидели в пятистах метрах от себя первые немецкие танки, которые «не могли», но все-таки прошли через Арденны, а за ними двигались французские (!) гусеничные транспортеры, захваченные и с удовольствием пущенные немцами в дело.
Колонна выползала из леса, как морда неповоротливого, но разъяренного чудища, готового поглотить все и вся, что окажется у него на пути.
Люди бросились врассыпную, они спрыгивали в ров, карабкались по склону и мчались в подлесок, но через несколько сотен метров выскочили на просеку, по которой двигалась еще одна колонна немецкой бронетехники. Враг был повсюду.
