Он ждал здесь уже три дня. С самого начала ему было ясно, что шансов мало — и всё же уверенность в том, что Драган вернётся и поможет поставить точку в этом безумии, упрямо не желала угасать.
Как полиция объяснила бойню в клинике? Узнал ли кто-то в одном из трупов маньяка, убитого пятнадцать лет назад? Видимо, нет. В газетах, по крайней мере, была тишина. Недобрая такая, нехорошая тишина — как перед грозой.
— …плохо тебе, значит, раз пьёшь, не просыхая? — продолжала надрываться тётка. — А мне — хорошо? А кому здесь вообще хорошо, паскуда ты этакая?
Илья закрыл глаза.
А когда открыл, чистильщики уже стояли перед ним. Их было трое — два парня и девчонка. На рукавах алели повязки — как у дежурных по школе; господи, да как же давно всё это было, главное — забылось, а вот такая ерунда никчёмная почему-то помнится…
— Новичок? — презрительно спросил главный. — Что, проблемы с адаптацией?
— Старичок, — в тон ему ответил Илья.
— Хорош заливать, — чистильщик сдвинул белёсые брови. — Я таких за версту чую. Что, дома не сиделось? Думал, тут тебе рады? А, ну конечно: Наставник так сказал. А подъезд, который ты заблевал, тоже Наставник убирать будет?
— Олаф, ну что ж ты так грубо? — усмехнулась девчонка. — Мы должны помочь. Оказать содействие участнику Эксперимента, так же в методичках написано?
Вонь квашеной капусты и собственного немытого тела, самодовольные ухмылки молодняка, тусклый жёлтый свет фонаря, грязь, бесконечная грязь — всего этого как-то враз стало слишком много.
— Что рожу кривишь? В глаза смотри, сука, когда с тобой разговаривают! — визгливо выкрикнул третий.
Надо было ответить им, наверное. Хоть что-то ответить. Но вместо слов к горлу подкатила тошнота — и Илью вырвало прямо на сапоги чистильщика.
Кто-то тряс его за плечо — осторожно, но настойчиво. Илья попытался разлепить глаза — правый совсем заплыл, левый сквозь мутную дымку видел хоть что-то: бетонный козырёк подъезда, край беззвёздного неба…
Он перевалился набок. Сплюнул кровавую юшку. Попытался приподняться на локте — и захрипел от боли.
— Дурак ты, — сказал Драган негромко. — Ох и дурак. Зачем только было нарываться? Поднимайся, уходить надо. Они же вернутся. Поймут, что недобитых оставлять нельзя — и вернутся. Такие быстро учатся.
Рука Драгана оказалась тёплой, как у живого. Всё не получалось принять ту мысль, что для Города второй шанс — это нормально.
— Рёссель сдох, — промычал Илья. — С ним всё…
— А смысл? — безжизненно усмехнулся Драган. — Смог один раз вернуться — сможет и ещё. Я же его не затем искал, чтобы убить.
— А что бы ты с ним сделал? В клетку посадил? На площади Гейгера?
— Не на площади. Идём.
Сгорбившись, почему-то прихрамывая на левую ногу, он побрёл вниз по улице. Илья поплёлся следом — цепляясь за шершавую стену дома, чувствуя на себе неприязненные взгляды из тёмных окон.
— Ты… — выдохнул он, не в силах подобрать слова. Но Драган, как ни странно, понял.
— Как это — умирать? Не так уж и больно… странно, скорее. Тебя словно вышвыривает куда-то… А, узнаешь ещё. И не извиняйся. Я сам хорош. Надо было тебе сразу всё объяснить.
— Куда ты их дел? — спросил Илья. — Элис, ди Пьетро, остальных? Они же вернулись, правда? Вернулись — а ты их поймал… Запер где-то.
— Вернулись, — кивнул он. — Ты не думай, с ними всё в порядке.
— Зачем ты с ними так?
— А ты представь, что начнётся, если все узнают правду, — Драган заговорил быстрее. — Рёссель ведь этого и хотел, правда? Эти, с повязками, совсем остервенеют: им только дай такой козырь в руки. Мол, только они-то тут и живут по-настоящему, а такие, как мы с тобой, — эмигранты — понарошку. А скольким из наших крышу сорвёт? Получается — твори что хочешь, воруй, убивай, а не повезёт — тебя всего лишь домой отправят…
Он остановился.
— Нельзя, чтобы узнали, — проговорил он чётко. — Нельзя — и всё. Чего бы это ни стоило.
Илья промолчал.
— Элли через неделю вернулась, — зачем-то начал рассказывать Драган. — Несколько ночей бродила по окраинам, потом всё-таки решилась домой прийти. Я её у подъезда встретил. Растерялся — это не то слово. Но как-то сразу в голове щёлкнуло: нет, нельзя, чтобы её остальные увидели. Говорю, пойдём скачала ко мне, разберёмся, как быть — она пошла, я же сосед, я же умный, придумаю что-нибудь… Она сидит у меня на кухне и плачет. А я не знаю, что с ней делать, вот веришь? Не знаю! Её же похоронили, в землю закопали, всё как надо. Я сам нёс гроб. И тело видел. Этот урод, Рёссель, на ней места живого не оставил — а она сидит передо мной живая… — он вздрогнул. — Я начал нести какую-то околесицу про врачей: пусть, мол, проверят, всё ли с тобой нормально, а то как тебя к детям пускать… Лажа такая, а она поверила. Пошла за мной. Не знаю, как я только про это место вспомнил. Тут раньше новеньких держали — тех, кого нельзя сразу в Город выпускать.
— И тебя?
— И меня тоже. Я из девяносто девятого, Косово… да ты и не слышал, наверное, про это всё.
— Не слышал, — кивнул Илья. — Я из восемьдесят третьего.
— А кем ты был?
— Да никем. Потому и полез сюда.
