А Мурсун так и стоял над телами аллодийцев, вглядывался в мертвые лица. Ни одного сильного молодого воина. Ни одного. Калеки, раненые, те, кто не мог идти... под ноги ему попался пузырек, Мурсун поднял его, принюхался...
Настойка безумия. Вот даже как...
Они все были обречены. Приняли настой, чтобы держаться на ногах - и сражались.
Мурсун долго молчал. А потом махнул рукой кан-ару.
- Похороните их.
- Мой кал-ран?
- Похороните. Не глумитесь. Они это заслужили. И камень поставьте, что ли?
Кан-ар кивнул. Бросил руку к груди в жесте повиновения.
- Да, мой кал-ран.
- Они ушли, как воины. И надо уважать их решение.
Кан-ар молча поклонился. А что тут скажешь?
Да ничего. Остается только выкопать рядом с Дораном большую братскую могилу. И уложить в нее, не раздевая, не грабя покойников, как есть, с оружием и доспехами, два десятка тел.
Постоять пару минут, засыпать - и поставить сверху камень. Тяжелый...
Степняки не знали, чьи имена на нем выбивать. Но каждый, кто был сегодня в крепости, твердо знал - могила останется неприкосновенной.
Может быть, эта земля останется за Аллодией. Может быть, за Степью, или за Саларином - кто знает, как повернется колесо Судьбы? Боги играют людьми и дорогами, так уж заведено, и не нам предсказывать их пути...
Но никто не тронет камень и не потревожит покой героев. Сегодня они заслужили бессмертие в песнях друзей и проклятиях врагов.
Павшим в бою за родину - вечная слава и память.
Аллодия, Равель.
- Господин!!!
Не было у Ханса Римса такой привычки - орать и бегать. Наоборот, невозмутим секретарь был, что та ящерица, и это было очень кстати, сам Симон легко вспыхивал и легко отходил от приступа гнева.
Но вот ведь...
Бежал, и кричал, и встречающий маршала Иллойского Симон только головой покачал в ответ на недоуменный взгляд.
Шервуль его знает...
Ханс буквально долетел до господина.
- Письмо! От маркиза!!!
- Торнейского?!
Вот теперь взвился и Симон, выхватывая крохотный клочок бумаги из рук Ханса. Голубиная почта?
Откуда?!
- Из Дорана! Оттуда голубь, точно!
Ханс говорил сбивчиво, не обращая внимания на титулы, да и не до того было...
Что творилось в Равеле?
Безумие.
Лихорадочная подготовка к осаде. А степняки все не приходили и не приходили.
Торнейский?
Но КАК?!
Никому ничего не приходило в голову, ожидание выматывало хуже атаки... и вот! Иллойского встретили со слезами радости, а тут...
Симон отлично мог читать голубиную почту. При необходимости, а сейчас такая была...
И разбирал крохотные значки, пока не вырвали бумагу из рук...
Торнейский.
Мы еще живы. Сейчас в Доране, ночью уйдем в Ланрон.
Степняки идут за нами, будем держать осаду.
Дней десять продержимся, потом все. Удачи!
Коротко и по делу.
А что тут еще напишешь?
Симон это и огласил вслух, потом отдал крохотный листок Артану Иллойскому.
Маршал вгляделся в значки, хмыкнул.
- Ну, Рид! Ну, сволочь!
Симон даже не удивился.
Если человек с пятьюстами воинами держится уже не первый день против сорока тысяч....
Он не сволочь. Он еще хуже!
Тут одной удачей не обойтись. И военного гения мало будет...
Артан ухмыльнулся.
- Симон, мы сегодня отдыхаем, и выступаем завтра утром.
- Ланрон, ваше сиятельство?
- Ланрон.
И насколько ж легче стало на душе у Симона после этих четырех строчек письма. Насколько спокойнее...
Нельзя назвать Симона Равельского таким уж истинно верующим человеком, не свойственно это аристократии. Но этим вечером он пойдет в храм, и будет долго и горячо молиться. За человека, который отвел беду от его дома. За маркиза Торнейского.
Бастард он там, не бастард... плевать!
Такие люди как Торнейский, выше правил и законов. Они - Люди.
Только бы выжил... только бы спасся.
Симон посмотрел на маршала Иллойского. Он говорил вежливые слова, распоряжался, что-то делал, но...
Если Торнейский выживет - храм построю. В честь святого Рида, был такой... И на свои деньги, и украшу, и что угодно сделаю... если выживет. И даже если нет...
Если Торнейский не святой, то кто достоин этого звания?
Брошусь в ноги адарону, молить буду...
Боги милостивые, сберегите маркиза Торнейского? Такие люди - должны жить.
Матильда Домашкина.
- Пара-па - пара-па-пара-па-па - о - е!
Настроение было замечательное.
Матильда шла на работу, довольная и собой, и жизнью.
Впереди выходные, а еще сегодня можно забежать к Сергею...
Кажется, девушка поняла, что интересного находят люди в сцене. И вроде бы не платят им толком, и пик популярности прошел, ан нет! Лезут и лезут, словно им медом намазано...
Не медом. И даже не деньгами, и не популярностью.
Есть в этом... нечто такое... почти нечеловеческое.
Когда ты открываешься для людей и отдаешь им себя, свою душу, мечты и надежды. И люди возвращают тебе то же, но уже от себя. Грандиозный энергообмен.
С громадным залом - или с маленьким клубом, не суть важно. Но если ты поймаешь этот драйв, есть тебя хоть раз подхватит и понесет на своем гребне волна искренности - все. Ты пропал.
Мы ведь достаточно лживые создания в повседневной жизни. И стараемся лишний раз не открывать душу, чтобы в ней отхожего места не устроили. А тут...
