— Сотрясение вместе с раной в висок получены, вероятно, при аварийной посадке на Иводзиму. Первичная обработка раны была сделана там. Когда мы вполне справимся с нервным истощением, — не ранее того, чтобы избежать рецидива, — я сниму запрет с закрытой доли твоей памяти, и ты, я надеюсь, всё вспомнишь сам. Мне это также интересно, до чрезвычайности интересно, — подчеркнула она, — ещё и потому, что пока никто не может рассказать об этом, кроме, вероятно, тебя, а тебе это пока не по силам.
Джордж Уоллоу в обычном смысле потерял сознание до приземления, и ты привёз его в бессознательном состоянии, сам пребывая в сознании другого человека, его отца… Легенда о налёте на Токио… Думаю, что обстоятельства твоего действительного подвига не менее интересны. Но… Запасёмся терпением и дождёмся лучшего, как бы ни торопило нас время. Могу лишь сказать, что и от тебя, и от меня нетерпеливо ожидают рекомендаций для выработки средств противодействия…
— Акико… Я страшно устал… Я сам не дойду… Помоги мне!..
Госпожа Одо что-то громко сказала по-японски.
— Хай! — Кто-то, невидимый мне, так же громко отозвался совсем рядом. Мне не дали упасть от внезапно обвалившихся слабости и головокружения крепкие руки с твёрдыми пальцами…
Наверное, оттого, что в первый же день начавшегося жизнедействия моего сознания между мной и Акико возникла и стала развиваться доверительность в отношениях, придя в себя, я осознанно и откровенно поведал ей о причине подкосившей меня минутной слабости. Воспоминания для меня в целом драматического, но обнадёжившего нас обоих тем, что я впервые приблизился к истолкованию события самостоятельно, без корректного, но настойчивого подталкивания со стороны госпожи Одо.
В тясицу — чайном домике — был накрыт европейский стол для вполне европейского чаепития.
— Кажется, искусство мияби всё-таки необходимо мне для личного употребления, — невесело пошутил я, выпив почти залпом первую чашку горячего, густо заваренного чая, чуть отдающего ароматом жасмина. — Ты права, любезная моя госпожа: не стоит удивляться, нельзя удивляться, потому что состояние удивления отодвигает постижение. Уверен, что такого раньше у меня не было, Акико: внутренним взором я охватываю сразу несколько вещей во всей их доступной общему впечатлению полноте. И мне надо лишь конкретизировать путь от первого знакомства с ними, первого подхода к ним, вплоть до конечного итога, до расставания с ними, и ещё только насытиться деталями. И всё. Понимаешь, сразу не-сколь-ко! И они меня захлёстывают, валят с ног! К тому же, между ними, на первый взгляд, нет связи. А я их охватил и понял, понимаешь — я их по-нял!
Моя госпожа вновь наполнила чашки, опустила руки на колени и смиренно замерла напротив, обратив свой взгляд чуть в сторону от меня. Ещё тогда, под сакурой, я понял, что глядя так, чуть в сторону, она глубоко прочитывает и воспринимает на интуитивном уровне еле уловимые внутренние движения сознания визави, и теперь я осознанно не препятствовал своим сопротивлением её погружению в мою душу.
— В этот раз меня удивило, — продолжал я, рассматривая между тем мило внимательное лицо Акико, — что, оказывается, всё ещё действуют на мое самоощущение по крайней мере три вещи: сохранившиеся в памяти фрагменты фактического полёта, о котором я не могу пока вспомнить подробнее; воспоминания о Гульчохре, пришедшие неведомо откуда; и ещё то, что ожидает нас с тобой, уловленное через твоё волнение, через твоё беспокойство. Все три, вместе взятые, превысили порог моего самообладания. К многоканальному восприятию, следовательно, тоже надо ещё привыкнуть.
Я говорил медленно, попутно додумывая, и одновременно с острым любопытством знакомился с тем новым в себе, что нарождалось и ощущалось при работе мысли. Мне уже мешало то, что одновременно я не мог поведать обо всех моих одновременных ощущениях и впечатлениях, и рассказывать приходилось только последовательно.
Я не смогу одновременно рассказывать о нескольких впечатлениях, а мой слушатель не сможет меня понять. Точно так, как если бы я смотрел на кинематографический полиэкран и одновременно зрительно воспринимал, предположим, четыре сюжета, то невозможно оказалось бы одновременно с этим слушать и еще четыре звуковых сопровождения. Воспринять бы я смог только одно из них, так действует наше несовершенное восприятие звуков, в отличие от более развитого зрения, и при этом потребовалось бы ещё отыскать, к какому из зрительных сюжетов данный звук относится. Мимика, взгляд, жест, интонация, поворот тела только содействовали повествованию, подчёркивали или усиливали то, что мне хотелось выделить, но самостоятельно, взамен языка, не «вещали».
Акико не перебивала меня, лицо её выражало спокойное глубокое сосредоточение.
— Не исключаю, что во мне пробуждается, после устранения мешающих наслоений, дар предчувствия — я запомнил твои слова о нём, милая Акико… Мне очень трудно, я сейчас узнаю себя совершенно заново…
