Мною двигало не столько любопытство, сколько внутреннее ощущение, что для чего-то очень важно продолжать узнавать биографические подробности о жизнях погибшего в 1945 году японского летчика и оставшейся без него семьи. Жизнях, до сих пор, оказывается, кармически воздействующих на мою собственную жизнь. От них во мне, сегодня человеке русском, и их национальные черты характера, причем, не все черты только положительные.
Собственно, а что — положительное? И что — отрицательное?
Долго не было у меня уверенности, что японского летчика звали Иосинори. Но подсознание раз за разом называло мне именно это имя.
И фамилию его я вытаскивал тоже из подсознания, которое знает всё, но только не всё из вытащенного, добытого, я способен сразу правильно понять. Выяснял, узнавал последовательно, вытаскивал по буквам.
Н-А-Б-У-Н-А-Г-Э. Перепроверяю себя, спрашиваю у подсознания: всего восемь букв? Да, восемь. Может быть, это его имя? Нет, фамилия, отвечает подсознание. Спрашиваю: может быть, Нобутакэ, как звали и адмирала Кондо?
Нобутакэ — так звали адмирала Кондо, отвечает подсознание. Японского лётчика-майора звали Набунагэ.
Кроме всемирно известных фамилий писателя Кобо Абэ и премьер-министра Накасонэ, я, человек русский, не знаю японских фамилий с окончанием после согласной на «-э», в отчаянии взываю к подсознанию. Я в моей нынешней жизни не знаю японского языка и очень-очень немногое знаю о Японии! Может быть, фамилия японского летчика Набунага или Нобунаги? Набуноги?
Моё подсознание более терпеливо, чем я, ему некуда торопиться и не от чего волноваться. Оно, как всегда, спокойно продолжает утверждать, что фамилия погибшего при таране морского грузового судна японского лётчика — НАБУНАГЭ. Но эти фамилии — Абэ и Накасонэ, — догадываюсь я, как раз и подтверждают своим окончанием на «-э», что фамилия Набунагэ тоже может быть! А что означает это слово? Я не знаю. Я интуитивно ощущаю, что средняя часть его фамилии — «бу» — каким-то образом связана с древним наименованием то ли меча, то ли занятий с мечом.
Что ж, пусть будет Набунагэ, всё равно ведь я не в состоянии этого проверить. Я не могу «вспомнить», какое образование получил этот японский лётчик. Может быть, военное, а может быть, перед военным — гимназия и университет, кто, кроме моего подсознания, в моей стране это знает? Но не настолько быстро происходит моё с ним общение.
Приходится принять на веру и к сведению то, что узналось о нём, пока просто как биографические факты, не более. То, что приходит из подсознания, ведь не окрашено эмоционально. Эмоции начинают возникать во мне уже после осмысления, хотя бы первичного анализа информации, к которой мне ещё надо привыкнуть. Эмоции трудноуловимые — их надо засечь, отловить, отсеять и прочувствовать, не то, что мои отчаяние или разочарование от первых малорезультативных усилий.
Значимым и более важным для себя я посчитал исследовать, какие черты характера могли прийти ко мне от японского лётчика вместе с его душой. И вот тут-то выявилось, что некоторые из них сами японцы, например, знакомые мне по своей книге Мицуо Футида и Масатакэ Окумия, а я не могу исключить, что при жизни мог быть с ними знаком и майор Набунагэ Иосинори (не сотнями же тысяч человек исчислялось количество военных лётчиков в Японии), считают своими национальными чертами характера и склонны оценивать их, по крайней мере, в обстоятельствах послевоенных, как негативные, приведшие, как первопричина, к поражению Японии во Второй мировой войне.
Теперь постепенно стала выявляться какая-то более общая и тесная связь между моим «Я», далёкими от обычных обстоятельствами моей нынешней жизни и «воспоминаниями» о периоде Второй мировой войны в Японии, глубочайшая внутренняя связь между двумя соседствующими воплощениями ныне моей души в двадцатом веке — в Японии и России.
Когда я читал переведённую на русский язык книгу японских офицеров, неисповедимо пришедшую ко мне, я не мог отделаться от чувства, что многое из того, о чём они пишут, приложимо и к другим народам, в частности, к народу России, к которому я принадлежу, России, сегодня пребывающей тусклым осколком Империи, не ставшей Великой, но ещё более приложимо не столько к народам, а к воцарившимся благодаря особенностям народов культурным укладам в странах:
